Когда все расселись по местам вокруг полуовального стола, мне места не нашлось — пришлось примоститься на жестком стульчике у окна. Комиссию возглавлял директор НИИ Ярмоленков Анатолий Олегович, сухощавый моложавый мужчина лет пятидесяти.

Александр Кабанович, кстати, тоже был. Он раздобрел с тех пор, как я его видел, и смотрел на меня довольно пренебрежительно. Впрочем я, считав системную информацию, и вовсе бросил на него презрительный взгляд.

Александр Филиппович Кабанович, 47 лет

Прозвище: Шура, Кабан.

5-й уровень социальной значимости.

Для человека его возраста, считающего себя ученым, уровень социальной значимости просто позорный. К примеру, у Ивана Чиминовича Петрова-Чхве был 19-й!

— Открываем заседание, — скороговоркой пробубнил Ярмоленков, у которого явно было мало времени и не имелось никакого желания заниматься этими разборками. — Рассматриваем вопрос о преемственности научной базы покойного академика Епиходова между Кабановичем Александром и Епиходовым Сергеем.

Первым слово дали Кабановичу.

— Я много лет проработал под руководством академика Епиходова, — пафосно начал он хорошо поставленным голосом. — Сергей Николаевич видел меня своим преемником. Но так как я находился в провинции, то даже и предположить не мог, что появится аферист, который присвоит…

— Да что это такое⁈ — громко возмутился Борька со своего места, прерывая Кабановича. — Молодой человек, не забывайтесь. Сергей Епиходов — мой аспирант, а не аферист. А ваша роль в работах академика еще не доказана. Давайте не переходить границы! Рассказывайте по существу! Разбираться мы сами будем!

— Да, давайте ближе к теме, — согласился директор.

— Так я же по теме, — улыбнулся широкой есенинской улыбкой Кабанович. — Сергей Николаевич считал, что я являюсь — не побоюсь этого слова — наиболее подготовленным и идеологически близким продолжателем его школы. Лет пять назад, на закрытом семинаре в его подмосковном доме, академик в присутствии коллег прямо заявил: «Шура, в тебе я вижу того, кто понесет нашу методологию дальше». Я тогда ответил со всей естественной для молодого ученого скромностью, что недостоин такого доверия. На что Сергей Николаевич по-отечески рассмеялся и положил мне руку на плечо.

Тут я еле сдержался, чтобы не хмыкнуть вслух. Шура врал как дышал.

— Сергей Николаевич делился со мной самым сокровенным, — страдальчески продолжил Кабанович. — Рукописи, неопубликованные протоколы, формулировки концепции, которых еще не было ни в одной статье. Мы провели в его рабочем кабинете не одну сотню часов над тем, что впоследствии легло в основу его поздних работ. Целый ряд положений, который теперь принято считать его авторским вкладом, был, не побоюсь сказать прямо, выкристаллизован при моем непосредственном участии.