Ведь когда я по возвращении раздам пострадавшим семьям выведенные миллионы, у меня останется буквально три копейки. Да, на какое-то время хватит, но так-то я привык жить с комфортом. Это тело надо конкретно ремонтировать, поэтому не одна копейка уйдет на то, чтобы исправить все проблемы. И тут на тебе — такой удар.

Сердце заколотилось где-то в районе горла. Руки затряслись, перед глазами пошли разноцветные круги. На лбу у меня аж холодный пот выступил.

Я схватился за стол и усилием воли попытался взять себя в руки — нет, раскисать нельзя.

И тут услышал за дверьми шум — сюда кто-то приближался. Когда заходил в кабинет, я предусмотрительно закрылся. А теперь явственно слышал, как шуршит снаружи электронный ключ (замки у нас постоянно разряжались) и кто-то зло чертыхается. А дело было не в электронике, а в том, что я заперся на обычный ключ.

Голоса стали громче, и я понял, что их там как минимум двое.

Ожидая, что сейчас сюда войдут, я быстренько вернул ящик на место и заметался по кабинету. Но потом сообразил. У меня же был небольшой закуток, где я любил отдыхать, потому что изредка приходилось оставаться на работе и до трех-четырех ночи, когда шли какие-то важные совещания или намечались срочные работы, а там — несколько шкафов. В одном из них я хранил одежду, в том числе свои костюмы. Парочка у меня всегда была под рукой, потому что могли даже вызвать в министерство или в какое-нибудь статусное место на консультацию.

Не задумываясь, я шмыгнул в шкаф, протиснулся между завалами какого-то барахлишка, прикрыл дверцу и притворился ветошью. При этом очень надеялся, что туда никто не полезет, иначе что я здесь делаю и на каком основании нахожусь в клинике, объяснить будет непросто.

И тут входная дверь раскрылась.

Вероятно, один из пришедших нашел свой ключ.

— Видишь, как оно в жизни бывает, Роман Александрович. Бумеранг от судьбы прилетел, и великая глыба Епиходов скоропостижно скончался, — язвительно проскрипел один из голосов, низкий и мужской.

Роман Александрович? Это же…

— Не вечный оказался Сергей Николаич-то, а? — весело воскликнул второй, слегка блеющий тенор, и вот в нем я с изумлением узнал своего приятеля, толстяка Михайленко. Это он, кстати, делал мне операцию. — И не помогли ему все эти зожи-хреножи и диеты, ха-ха-ха!

Да и первого тоже узнал, хотя общался с ним с максимальной дистанции. Это был подлец Лысоткин! Казимир, мать его, Сигизмундович! Он давно положил глаз на мою научную тему, особенно когда нам такой вкусный грант дали. Еще как облизывался. Но был так себе специалистом, от истинной фундаментальной науки далеким, обычным приспособленцем и туповатым лизоблюдом, а потому я его к своим проектам и на пушечный выстрел не подпускал.