Звук разрезал тишину комнаты — тонкий, с вопросительной интонацией, детский почти. В нём столько надежды, что становилось неловко.

Я повернул голову на голос. Каждый градус поворота — как гвоздь в шею. Темнота отступила, глаза привыкли. Увидел худую фигуру, блестящую лысую голову, широко распахнутые глаза. А потом…

— М-м-м… А-а-а… — издал я горловые звуки. Попытка заговорить отозвалась болью в пересохшем горле, голосовые связки словно наждаком обработали. — Ти-ше!

Лысый засранец тряс меня. Его пальцы впивались в плечи, ногти царапали кожу сквозь бинты. И так всё болело, что еле держался. Каждое прикосновение — как электрический разряд по нервам.

Ам застыл, будто боялся, что я исчезну, если он моргнет. Дыхание сбитое, частое. Пацан сидел рядом, ждал моего пробуждения.

— Ты живой?

Слёзы катились по щекам — крупные, блестящие в полумраке. Капали на мои бинты, оставляя тёмные пятна. Его плечи вздрагивали от рыданий. Лысая голова склонилась к моей груди, как будто прислушивалась к сердцебиению.

— Нет, — я упал на подушку. Мышцы шеи сдались, голова потяжелела. — Просто решил тебя проверить.

Сарказм — моя естественная защита. Даже сейчас, когда каждый вдох требовал усилий, это был рефлекс, выработанный годами. Возможно, не лучший ответ ребёнку, но что поделать… Я не образцовый «отец».

— Правда? — насторожился подросток.

Его лицо изменилось мгновенно. Сначала облегчение — яркое, как вспышка. Потом недоверие — морщинка между бровей, прищуренные глаза. И, наконец, осознание: я шучу, значит, точно жив.

Выдохнул. Воздух вышел со свистом сквозь сжатые зубы. Боль пульсировала в такт сердцу от виска до пят, словно огонь тёк по венам вместо крови.

— Отчёт! — рефлекторно произнёс.

Командный тон вернулся автоматически. Слабость — непозволительная роскошь сейчас, нужна информация, нужна оценка ситуации.

— А? Я? — указал зачем-то на себя лысый.

Палец дрожал, ноготь обломан. Следы боя остались и на нём: синяк на скуле проступал желтовато-фиолетовым пятном, ещё нос почему-то сломан

— Ну, если никого рядом нет, — закрыл глаза. — То, выходит, ты.

— Значит, так, — стул заскрипел, когда Амус устраивался поудобнее. — Двое ублюдков мертвы. Первого я одолел одной левой, и ты повозился с другим. Тот косой, который на тебя напал… Он теперь как две половинки целого. Слабак!

Голос Ама звенел от гордости. Подбородок вздёрнулся, глаза сузились — хищный оскал водяного медведя проступил сквозь человеческие черты. Его пальцы сжались в кулаки, вены вздулись на тонких запястьях. Он вспоминал бой, переживал снова те моменты.