А семнадцатого апреля — менее чем за неделю до торжественного момента в Архангельск примчался фельдъегерь с письмом, в котором сообщалось, что двадцать шестого марта, в Санкт-Петербурге на императора Николая I было совершено покушение, во время которого он был ранен, и что он немедленно требует его к себе…
[1] Автор — Вадим Кузема
Глава 4
4.
— Ну и зачем ты меня выдернул?- мрачно произнёс Данька, сурово уставившись на Николая. Тот нервно ходил из стороны в сторону по своему огромному кабинету.- У меня там как раз должны были новый фрегат начать стоить.
— Без тебя обойдутся,- молодой император нервно махнул рукой.- А вот я — нет.
— Да почему нет-то?
— Потому,- рявкнул на него Николай, останавливаясь прямо перед ним.- Все меня бросили — Мишка на войну с персами укатил, ты — в своём Архангельске сидишь, носа не кажешь, Карл на Урал уехал, Шиллинг — и тот закопался на этом своём заводе… один я тут за всех отдуваюсь!
Покушение на Николая оказалось… не совсем покушением. Ну, то есть, покушение-то было, но такое… несерьёзное. Молодой, экзальтированный корнет Лейб-гвардии гусарского полка дождался очереди своего полка нести караулы в Зимнем и, выбрав самый неудачный момент, набросился на Николая с обнажённой саблей и криком: «Смерть узурпатору!». Николай, который после бунта на Сенатской площади заимел привычку даже по Зимнему передвигаться с заряженным пистолетом, хладнокровно выхватил оный и двумя выстрелами ранил нападавшего и выбил у него из рук саблю… Собственное же ранение же он получил от осколка сабельного лезвия, отломленного выстрелом и отлетевшего в его сторону, черканув молодого императора по щеке. Особых повреждений это не нанесло, но кровило сильно. Николай самолично промыл царапину спиртом, немало удивив этим действием своего лейб-медика, и отказался заклеивать полученную рану. Отчего привёл в ажитацию всех петербургских красавиц, которые, едва заметив на его лице не до конца зажившую царапину, тут же падали в обморок от восхищения. То есть — с одной стороны покушение как бы было, с а другой — оно было исполнено столь глупо и примитивно, что ничем иным нежели выплеском истеричного сознания быть не могло.
Впрочем, однозначно утверждать, что это был истерический выплеск экзальтированного юнца было, всё-таки, неверным поступком. Поэтому сейчас Бенкендорф, отодвинув все свои дела, детально разбирался с этим происшествием буквально выворачивая корнета наизнанку. Плюс, расследование в данный момент велось и против семьи этого идиота и, судя по тому как оно велось — простыми извинениями или обычной опалой там дело точно не ограничится… Кроме того, это покушение, похоже, привело к ещё одному результату. Поскольку уже на первом этапе выяснилось, что огромное влияние на корнета оказал его гувернёр — беженец из бурбоновской Франции, Бенкендорф инициировал тотальную проверку всех приближённых слуг российской элиты. Причём просто проверкой дело не ограничилось — уже пошли и задержания. А это, в свою очередь, вызвало повальный отток из Санкт-Петербурга европейской прислуги — французов, англичан, шведов, итальянцев, швейцарцев и так далее (да-да, гастарбайтеры в России нынче были не только из англичан). Немцы пока держались, но оные в России, в отличие от остальных как-то и не считались иностранцами — в тех же прибалтийских губерниях они составляли едва ли не треть населения, да и на Волге их после матушки-Екатерины жило преизрядно… Так что круги, запущенные бунтом на Сенатской площади всё ещё расходились и расходились по стране, и конца-края этому пока видно не было.