Это началось с ненависти. А потом я провел с ней больше времени. Каждую минуту моего дня и ночи, на самом деле. Я начал видеть за ширмой своей слепой ненависти. Потребовалась моя вынужденная физическая слепота, чтобы действительно увидеть совершенные части, которые делали ее особенной. Нежный звук ее дыхания, надежное биение ее сердца, печальный вздох между ее губами.
То, как ее кожа—
Внезапный мысленный образ моего отца, тащащего тело акулы Аурелии по проходу перед моей свадебной церемонией, проносится перед моим мысленным взором, и меня выворачивает в раковину. Моя вернувшаяся метка горит еще сильнее, когда я брызгаю на нее водой, капли шипят и испаряются, касаясь моей кожи. Я нащупываю края раковины руками и не осознаю, что сжимаю так сильно, пока не слышу тонкий треск. У меня есть пол-ума вырвать ее из стены и размахнуться ею в сторону рептилии позади меня, но странное воркование останавливает меня.
Когда я возвращаюсь в спальню, крокодилиха проводит щеткой по волосам Косы, пока он сидит неподвижно и холодно на кровати. — Ты собираешься сделать и мои? — спрашиваю я мертвым голосом.
Я чувствую ее взгляд на себе. — Твои не такие красивые.
Мои намного длиннее, чем у Косы, но серебряные волосы — это совсем другое дело. В клетках позади нее Дикарь рычит и переворачивается. Лайл вздрагивает, просыпаясь, вытягивая лапы, его дыхание сбивается, когда на него наваливается замешательство. Это будет, блядь, интересно.
Катерина встает, удовлетворенная своей работой. Она поворачивается к моим звериным братьям и командует: — Вы двое остаетесь, — затем поворачивается ко мне. — Вы оба идете передо мной, где я могу вас видеть. Мы идем на завтрак.
Черная волчья форма Дикаря поднимается на ноги, когда мы выходим, и только когда дверь за Катериной закрывается, могучий, гневный рык сотрясает стены. Крокодилиха останавливает нас резкой командой, и я вынужден остановиться, пока она врывается обратно в свою комнату и рычит: — Никакого шума. Никакого рычания. Никакого лая. Никакого рева.
Комната позади меня замолкает, слышно только тяжелое дыхание. Катерина издает одобрительный звук и выходит из комнаты. — Продолжайте, — говорит она, толкая меня в спину, как будто я идиот.
Молча, Коса и я идем по коридору, и я следую за своим носом к еде. К моему удивлению, мы выходим наружу, недалеко от входа, под навесом, построенным для защиты от палящего солнца глубинки. Еда разложена на длинном столе, где сидит гиеновая матриарх, потягивая, по запаху, эспрессо.
Немного поодаль от стола кто-то плачет; другой скулит, и я чувствую запах человеческой крови и звон стали. Здесь, в клетках, находятся люди.