Схватил поднос и пошёл в начало. Протолкнулся через толпу. Кто-то начал было возмущаться, но увидел моё лицо и заткнулся. Другой отступил. Третий просто посторонился.

— Бог ты мой, — выронила половник моя знакомая женщина. Та самая раздатчица, что всегда давала мне добавку. Полная, добродушная, с вечно красными от жара щеками.

— Что с тобой, сыночек?

— Всё в порядке, — ответил ей.

— Куда полез мусор? — схватили меня.

Пальцы впились в плечо. Вспышка боли. Раздражение. Повернулся. О, Юрий. Голубоглазка стоял передо мной. Нос в повязке, под глазами синяки. Говорил гнусаво, с присвистом. Но во взгляде всё та же ненависть.

— В конец становись, новичок! — попытался он меня толкнуть. Рука уперлась мне в грудь.

— Руку убери, а то сломаю, — порекомендовал я.

Сейчас все мысли были о еде. Юра замер.

— Охренел? — начал он возмущаться.

Голос стал громче, чтобы привлечь внимание. Окружающие оборачивались и наблюдали.

— Как обычно? — спросила меня женщина у раздачи.

Она игнорировала Юру полностью. Смотрела только на меня, ждала ответа. Половник уже завис над кастрюлей.

Кивнул.

— Да ты… — Юра всё ещё пытался что-то сказать, но женщина его перебила.

— Ты следующий, голубчик, — ответила женщина голубоглазке.

— Простолю… — Юру оттолкнули назад.

— Спасибо, баба Софья, — кивнул я.

Мне дали семь кусков мяса и пюре, много пюре, и ещё три порции салата, и компота две кружки.

Поднос прогнулся под весом. Женщина накладывала щедро, каждую порцию с горкой. Мясо — крупные, толстые куски. Пюре — гора. Салат — три тарелки, каждая доверху.

— Ешь, сыночек, — прошептала она. — Восстанавливайся.

Понёс всё это под пыхтение и бубнёж голубоглазки. Юра стоял сзади, что-то говорил. Его слова не доходили до меня. Всё внимание на подносе.

Огляделся — ловцы сидели отдельно от живцов. Их стол — в центре зала. Большой, за ним человек двадцать. Некоторые поднимали головы, смотрели на меня.

Направился к ним, но, проходя мимо, заметил Зяблика и Колю. С ними больше никто не сидел. Маленький столик на четверых, но занимали его только вдвоём. Не хочу ни с кем говорить. Остановился и расположился рядом. Поставил поднос с глухим стуком. Сел на скамью.

— Володя? — произнёс Коля.

Удивление в голосе, смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Это ты после посвящения Мамонтовой? — спросил Зяблик.

Рыженький оглядел меня с ног до головы. Задержал взгляд на опухшем глазе, разбитых губах, порезах на руках.

Что ж, всем так хочется поговорить? Взял первый кусок мяса, откусил. Горячее, сочное, с кровью. Вкус взорвался во рту.

У людей же есть пословица или это поговорка? Не важно… «Когда я ем, я глух и нем». Почему они ей не следуют?