Мне надо подумать, с мамой посоветоваться.

Коган ехидно улыбнулся.

-Кстати, по поводу с мамой посоветоваться. Я ведь не первый день живу на свете, умников видел много. Ты тоже из таких. Поэтому не нужно переводить стрелки на маму, понятно, что принимать решение ты будешь без оглядки на неё.

Хотя твоя полная самостоятельность — загадка для меня. Анна Тимофеевна считает, чтораннее взросление обусловлено жизненными обстоятельствами, а вот мне кажется, что здесь что-то другое. Но понять, никак не получается.

Очень уж у тебя богатый словарный запас, чувствуется что-то знакомое. Я, как коренной петербуржец, сразу чувствую, когда собеседник говорит со мной на одном языке и литературном и врачебном.

При этих словах я скептически хмыкнул.

Соломон Израилевич улыбнулся, прекрасно поняв причину скептицизма.

— Намек твой понял. Да я еврей, но родился то в Петербурге, учился там, в гимназии, затем в институте. Блокаду там пережил. Имею полное право называть себя петербуржцем.

Ладно, пока оставим этот разговор, время у нас еще есть. Все лето впереди.

А сейчас давай подумаем, какой препарат можно выбрать для моего лечения.

С этими словами Коган высыпал на стол десятка два конволют таблеток, ампул и тюбиков с мазями.

-Соломон Израилевич, — обратился я к провизору. — Насколько я знаю, вы член КПСС еще с войны. Скажите, вам не мешает материалистическое виденье мира, пользоваться моими непонятными способностями, вдруг, они имеют сверхъестественную природу?

Коган усмехнулся.

-Слышала бы тебя сейчас Семёнова, вряд бы после твоих слов стала повторять свой тезис о твоем тяжелом детстве. Да не говорят так наши детишки, не говорят!

Что же касается моего материалистического мировоззрения, то оно нисколько не поколебалось от твоих язвительных вопросов. Мы еще слишком мало знаем о возможностях человеческого мозга. Ты что-нибудь о Розе Кулешовой слышал?

Когда я согласно кивнул, Коган удивленно шевельнул бровями, но дальше углубляться в тему экстрасенсорики не стал. Зато я поднял в разговоре совсем другую тему.

— Соломон Израилевич, если вы примете меня на работу, то вряд ли сможете оправдать этот поступок моими способностями. Как бы вам не пришлось оправдываться перед начальством. Советская и мировая наука ничего подобного не знает. И второй вопрос, кто кроме вас будет знать настоящую причину моего пребывания в аптеке.

Коган на минуту задумался.

— Ну, положим, объяснять я никому ничего не собираюсь. Если только у главного врача возникнут вопросы. А они вряд ли возникнут. В прошлом году ты уже работал в больнице, зарекомендовал себя неплохо. Учишься ты на фармацевта, уже на втором курсе, по основной специальности, так, что я особых проблем не вижу. Что же касается твоих способностей, о них кроме меня и Анны Тимофеевны никто не знает. И мы постараемся, чтобы и в дальнейшем никто не узнал.