Вся эта эйфория продолжалась лет до двадцати пяти, когда она осознала, что достигла пика своих возможностей.

Остановка прогрессии в магии была первым тревожным звоночком. Каждая из четырëх стихий стала вдруг неподъëмной, вязкой, отказывающей повиноваться и выстраиваться в более сложные заклинания. Магическая энергия не поддавалась контролю и плохо напитывала фигуры, не то что всю конструкцию заклинания!

Она тогда не придавала этому значения, всё-таки больше теоретик, чем практик. Того уровня овладения когнитивным модельным рядом ей хватало с головой. Пусть заклинания получались слабые, но зато их было много — параллельное создание компенсировало разницу в мощи.

«Чуть ниже среднего» — так она себя характеризовала. Но если с практикой всё понятно, то вот остановка в теоретической части её пугала.

Всю жизнь получалось так, что она бежала-бежала и в какой-то момент остановилась. Гипотезы не выстраивались в стройные ряды, а научные открытия не спешили падать ей в ноги. Как будто она потеряла свой дар видеть цепочки закономерностей, связывать разрозненные научные звенья и с присущей ей размахом выдвигать смелые решения.

Было много областей, где Пелагея ещë могла блистать, но это совсем не то, чего она жаждала. Усугублял ситуацию недостаток сведений — она подобралась к рубежам человеческих знаний, прочла всë, что смогла отыскать по еë темам.

Дальше с наскока никак, только тяжёлый кропотливый исследовательский труд, от которого скулы сводило. Глотать лабораторную пыль и чувствовать себя маленьким винтиком в общем механизме науки ей претило.

Это сравнимо с муравьём, что самоотверженно несëт домой раздобытый кусочек знаний. Все складывают их в общую кучу, а потом собирают как мозаику. Вот её никогда не интересовал сбор, только анализ того, что притащили эти жалкие насекомые. В некоторых областях оставалось лишь терпеливо ждать, когда разведчики или РГО раздобудут из экспедиций нечто особенное, подпадающее под еë компетенции.

«Какой же высокомерной дурой я была», — горько усмехнулась Пелагея, лëжа разглядывая потолок своей позолоченной клетки.

К счастью, когда накатили первые сомнения в себе, она определилась с делом всей жизни. Стихийная эпигенетика. Её так захватила эта область, что она жертвовала сном, питанием, собственными деньгами — всем, что отнимало у неё драгоценное время на исследования.

Это было как первая любовь. Ты пропитан предметом своего обожания, дышишь им, существуешь ради него — ничто вокруг не в состоянии развеять твоë безумство, и каждый раз ты спешишь измученный жаждой, алкаешь из священного источника и не можешь напиться. Тебе всë и мало…