Он с диким выражением лица поднял голову к потолку, словно пытаясь рассмотреть смеющегося Бога, что так жестоко над ним пошутил. Правда, никого и ничего, кроме потока серого цвета, он там так и не разглядел. «Ленинград⁈ Ха-ха-ха! Мне восемьдесят три года и я в блокадном Ленинграде! Господи, ты понимаешь, что сделал⁈ Я же тут и полгода не протяну. Через пару месяцев немцы сделают колечко, начнутся каждодневные бомбардировки, в результате которых сгорят продовольственные склады. Власти введут продовольственные карточки, ставшие мерилом жизни и смерти. Еще через месяц нормы продовольствия снизят вдвое, через два месяца — в полтора раза. Тут здоровые молодые люди превратятся в скелеты, пожилые и больные же вымрут, как класс. Я же после болезни даже по-маленькому сам сходить не могу. О какой тут работе над супероружием можно говорить? К тому же у меня больше ничего не осталось — ни образца изобретения, ни чертежей, ни записей. Пока я все восстановлю, пройдет уйма времени. Как теперь что-то делать?». До ученого, наконец-то, дошло, что все его планы, который он строил еще в Нью-Йорке, оказались пустыми. «Что на меня тогда нашло⁈ Это было какое-то помрачнение сознания! Какой от меня сейчас толк⁈ Я развалина! Мне восемьдесят три года! Бог мой, столько не живут! Что я смогу здесь сделать? Как я смогу помочь Союзу? Как? Неужели я искренне верил, что мое изобретение сможет что-то изменить⁈ Ха-ха-ха…».

Следом за осознанием собственного бессилия что-либо изменить к нему пришла злость на самого себя. Кипящая, дурная, она забурлила внутри него с такой силой, что кровь ударила в голову. Теслин с яростью стал поливать себя оскорблениями, обидными прозвищами и кличками. Самому себе он казался жалким, бесхребетным, совершенно ни на что не способным. «…Жалкий червяк! Что ты ноешь? Ты ведь даже еще не попробовал что-то сделать! Только собрал прибор и сбежал из страны. Все! Больше ничего ты не сделал!». Ученый презирал себя за эту слабость, презирал свои пораженческие мысли. «Что обосрался, Николай? Решил поднять лапки и сдаться? Раньше ведь ты таким не был…». Он говорил о себе в третьем лице, словно об одном из своих товарищей. Привычка вести такой разговор с самим собой появилась у него после смерти супруги. Сейчас же это стало для Теслина жизненной потребностью. «Чего ты испугался, старый хрен? Это же твой шанс поквитаться с этой коричневой гнидой! Неужели ты не понимаешь, что можешь все изменить в своей жизни Ты спасешь своих родителей. Коля, не будет проклятого Саласпилса! Из голодных деток не будут выкачивать кровь! На них не будут испытывать яды и лекарства… Ты можешь даже… испепелить бесноватого фюрера!».