— Любопытно, как ты собираешься приручить табун. Это дикие спринты, и они никогда не знали поводьев и седел.

— Дикие? — кладу ладонь на серебряную холку Белогривого, он фыркает, росчерк серебра по гребню. — По‑моему, вполне домашние.

Властелин хмыкает:

— Серебряный Луч — другое дело. Когда‑то он принадлежал Зигру Могучему; после его смерти Луч никого не подпускал к себе. Он умеет носить всадника, но выбирает его сам. И всё‑таки: как подчинишь остальных?

Улыбаюсь:

— Табун слушается вожака, а вожак уже подо мной. Остальное — техника.

— Понятно… — в рубиновых зрачках Властелина вспыхивает догадка, а затем он меняет тему, действительно более важную для него: — Где, кстати, Красивая?

— Вон же она, — киваю вниз.

По склону поднимаются Настя и Красивая — золотистая тигрица и рыжая волчица бок о бок. Настя сразу обращается: вспышка зелёного света, и передо мной девушка в потёртых джинсовых шортиках, майка липнет к коже. Лёгкой пружинистой походкой она подбегает к Белогривому, глаза сияют:

— Даня, вау! Ты справился! Какой красавец! — она нерешительно тянет ладонь к гриве и тут же одёргивает. — А можно?

— Гладь, пока добрый, — шучу.

Пальцы Насти ловят серебряную гриву, жеребец снисходительно фыркает и даже чуть склоняет голову. Красивая проходит мимо Багрового, будто он всего лишь сорняк; тот мрачнеет, словно получил леща тигриной лапой:

— Леди…

Тигрица усаживается рядом со мной, зевает — и всё, ноль внимания к великому древнему магу.

Я же перевожу взгляд на последнюю привезённую клетку:

— Пора. Лакомка, Настя, пойдёмте.

Спускаемся к повозкам. Рыжие бродяги ещё далеко скачут — время играет на нас.

— Лакомка, займись Настей, — бросаю.

Альва присаживается, касается загорелых бёдер Насти — из воздуха, с тихим шелестом, вырастают широкие, как ремни, лианы. Они обвивают стройные ножки оборотницы ниже шорт, плотно, без зазоров — как штаны, сотканные из зелени.

— Чтобы кожу не натёрла, — с улыбкой поясняет Лакомка, сама она в кожаном брючном костюме, так что ей лианная одежка без надобности. — Верхом — это легко сделать.

— Я поеду верхом? — Настя округляет глаза.

— Все желающие получат по парнокопытному другу, — подмигиваю.

Пришпориваю Белогривого, подъезжаю к клеткам, наклоняюсь к серебристой гриве:

— Ну что, партнёр, план помнишь?

Жеребец вздымает голову и, гарцуя перед клетками, ржёт — низко, гулко. Спринты слышат зов вожака, бросают взгляды на решётки, бьют грудью прутья. В ответ — хоровой рёв, от которого вибрирует воздух.

— Открывайте, — бросаю таврам.

Тавры срывают засовы. Спринты вихрем вырываются на волю, но вместо паники — плавный разворот к Белогривому. Лошади явно поражены, что их вожак позволил двуногому сесть на него. Но Белогривый объясняет им всё коротким резким ржанием, и спринты не смеют ослушаться самого быстрого и сильного среди них.