— Как скажешь, босс, — Генри посмотрел куда-то вдаль, на темнеющие холмы. — Но я бы не ждал две недели.
— И я не стану, — Джеф тронул лошадь, и они снова двинулись в путь. — Недели хватит. Люди у нас есть. Наймём ещё местного подонка, который знает тропы. Пусть хоть все они полягут при нападении — нам с тобой, да с Биллом и Джо, на это ровным счётом… — он замолчал в поисках подходящего слова.
— Наплевать, — закончил за него Генри.
— Именно. Наплевать. Каждому свое. Их дело — умирать. Наше — делать дело. Надо ещё человек пять. Наймём. Деньги у мистера Эванса на это есть.
Он посмотрел назад, туда, где за холмом осталась асьенда «Чоколь». Теперь она была не просто точкой на карте и не набором гектаров. Она стала его добычей. А дон Эрнесто де ла Барра — тот, кто посмел посмотреть ему в глаза наглым вызовом. За это он заплатит долгой, мучительной ценой, и Джеф «Инквизитор» уже начал мысленно готовить инструменты.
Глава 16 Нападение на асьенду
Дни шли за днями, напряжение нарастало, но меня это не выбивало из душевного равновесия в той мере, как моих людей. Что же, им ещё долго учиться воевать не руками, а головой и сердцем.
Это они ещё не знают, что бывает и хуже, когда на тебя в любой момент сверху может свалиться граната или разрывной снаряд. Они не видели, как нужно учиться аккуратно ходить по земле, внимательно всматриваясь под ноги, чтобы ненароком не наступить на маленький «лепесток», после разрыва которого люди теряли конечность, а то и жизнь, заливая землю своей кровью.
Война — суровый учитель и не знает жалости. Её основной закон — умри, если слаб, и убей врага, если ты его сильнее, хитрее и хладнокровнее. Некоторые заменяют хладнокровие жестокостью, но это не работает в бою, святой бой требует от воина напряжения всех сил и самоотдачи, когда смерть летает вокруг шелестом разрывающейся шрапнели, гудит лопастями квадрокоптера, что висит и днём, и ночью над головой. Свистит звуком пули или мины, и тихо горит, как белый фосфор, яркими, праздничными гирляндами опускаясь вниз, сжигая всё живое и неживое своими белёсыми щупальцами.
Ты спишь в блиндаже, а где-то за сотни километров от тебя тяжело стартуют из пусковых контейнеров тупоносые ракеты, что через десяток минут обрушатся на этот самый блиндаж или общежитие, где ты заночевал в надежде на безопасность. И своими ударами они смешают всё: плоть, битый кирпич, железную арматуру, вынуждая её потом торчать ржавыми безвольными усами, словно оплакивая всех, кто лежит под разбитыми бетонными плитами.
Это очень страшно: умирать вот так, в бетонной коробке, среди разбитой мебели, разорванных и горящих в яростном пламени вещей, в последние мгновения своей жизни понимая, что тебя найдут не сразу, если это вообще случится, а когда найдут, чтобы передать тело родственникам для предания земле, к тому времени могут остаться только кости и обрывки военной формы, и больше ничего. Лишь память тех, кто тебя знал и когда-то любил, и всё ещё помнит, останется с тобой до той поры, пока не станет и их.