— Пиво с изюмом — сладкое дерьмо для баб, — вернул меня в реальность Кноссо, который сухопутные войска в ломаный халк не ставил. Для него настоящие люди — это те, кто слышит голос волн. Он один из немногих, кто может себе позволить так разговаривать с всесильным стратегом.

— Чего это для баб? — лениво парировал Абарис, который ничуть не обиделся. Банный этикет во все времена един. В бане все, кроме меня, равны. Но только в бане.

— Вот вино с устрицами из Карфагена — это вещь, — уверенно ответил Кноссо, сухое тело которого было покрыто мелкими бисеринками пота. — А пиво — это пойло для крестьян. Прости, государь! Хотя после парной сойдет.

— Да, ты прав, Кноссо, — рассеянно кивнул я. — Это не совсем то, что нужно. За хмелем бы послать. Вот это пиво было бы! Не чета этой бурде.

— А что за хмель? — навострили все уши. — Мы и не слышали никогда о нем.

— Трава такая, — рассеянно ответил я, пребывая в легкой дреме после парной. — Цветет белыми шишками. За рекой Данубий она растет.

— Так ведь никто и не бывал там, — растерялся Абарис. — Дикие же места. Я даже не слышал, чтобы купцы туда ходили. Даже те, кто пеммикан готовит, так далеко не забирались еще. Да откуда ты, государь, про тот хмель знаешь?

— Знаю и все, — ответил я, не вдаваясь в подробности, а Абарис, как часто бывало в подобных случаях, понятливо угукнул и опустил короткую бородку в глиняную кружку. Царь просто знает, что какая-то дрянь растет за тридевять земель. Там, где нет людей, и где бегают стада непуганых туров, зубров и тарпанов. И что эта дрянь цветет белыми шишками. Обычное дело. На то ведь он и царь, чтобы это знать. Эта мысль отчетливо читалась и на его физиономии, и на физиономиях остальных. В таких делах они мне верили совершенно безоговорочно. А ведь за Дунаем сейчас и правда почти никто не живет. В десяти километрах от его берегов и людей-то нет. Там сейчас непроходимый бор, который тянется от Атлантики до Берингова пролива. И где-то там растет дикий хмель, без которого нормального пива не сварить.

Да, пива у меня нет, но зато кружки получились хоть куда. Большие, пузатые, с разноцветными лепными узорами. Я даже крышки для них велел изготовить, чтобы было как в мюнхенской пивной. Пенной шапки на этом пиве нет, а крышка есть, такая вот подлость. А чтобы товарищам своим потрафить, я приказал сделать для каждой индивидуальный рисунок, чтобы народ не путался, где чья. Я вообще не люблю, когда мою кружку кто-то берет, брезгую. А тут народ на редкость простой, с гигиеной на вы. Зато теперь, видя золотую бычью голову на пивной посудине, никто и не думает ее схватить. Я тогда еще не понимал, чем это дело может закончиться. А закончилось оно совершенно предсказуемо. Соратники мои взяли рисунки с пивных крышек и стали их на одежду нашивать, на бляхах поясов чеканить и на шею в виде кулонов вешать.