Глава 13
Год 17 от основания храма. Месяц восьмой, Эниалион, богу войны посвященный. Энгоми.
Горячая ванна и любовь близких — немыслимая роскошь, которой Цилли была лишена несколько месяцев. Она нежилась в огромной, высеченной из камня чаше, заставляя служанок подливать все новые и новые порции горячей воды. Сейчас она даже думать не хотела, сколько они сожгут дров, и на сколько маленьких драхм уменьшится их капитал. Она неплохо заработала в своей последней поездке и могла себе позволить крошечную слабость. Впрочем, что-то изменилось в ней за эти месяцы. Совсем чуть-чуть, почти неуловимо. Просто понимание ею всего сущего стало несколько иным. Она как будто порвала путы, которые связывали ее по ногам и рукам, и воспарила в небо. И оттуда, с необыкновенной высоты, все ее прежние суетные мыслишки казались теперь почтенной купчихе глупыми, неуместными и смешными. Она вдруг поняла, что цель ее прежней жизни — это и не цель вовсе, а всего лишь инструмент для ее достижения. Оказывается, золото можно сыпать щедрой рукой, и во многих ситуациях это оправдано. Только теперь она по-настоящему осознала, насколько велик царь Эней, который закопал в свою столицу немыслимое количество так любимых ей статеров.
— А ведь и правда, — Цилли натирала тощее тело ароматным мылом, которое тоже придумали здесь, в Энгоми. — Золото нельзя есть, а пурпурных платьев нужно… ну пусть пять! А что потом? Что потом делать с золотом и серебром? Раздать людям. Но не просто раздать, а раздать красиво, как это сделал царь Эней. Слово еще такое затейное Кулли сказал… инвестировать, а не раздать. Инвестировать в спокойную жизнь, в армию, в чистые улицы. В порядок и законы, в конце концов. Вот оно, счастье-то.
Блаженная нега не может быть вечной, и Цилли, сожалеюще вздохнув, вылезла из ванны, вытерлась насухо и надела толстый полотняный халат. К вечеру даже в конце лета становилось довольно прохладно.
— Я думал, ты оттуда уже и не вылезешь, — хмыкнул Кулли, глядя на ее голову, завернутую в огромный тюрбан из полотенца. — Воз дров сожгли, наверное, пока ты там плескалась.
— Да мне плевать, — спокойно ответила Цилли и налила себе чашу вина.
— Чего-о? — у Кулли даже челюсть отвалилась вниз, придав лицу царского тамкара выражение крайне глупое и такой важной особе совершенно неподобающее. — Ты не заболела, душа моя?
Кулли подошел к жене и заботливо потрогал ее лоб. Тот был вполне обычен на ощупь, жара купец не ощутил. Тем не менее дело ему показалось скверным, и он вопросительно уставился на жену, ожидая объяснений.