— Уходи, — Рамзес устало опустил все еще могучие плечи. — Ты глупая баба, и ты ничего не понимаешь. Я не собираюсь обсуждать с тобой свои решения. Храм Сераписа будет закрыт, его слуги изгнаны, а Рамсеснахт станет верховным жрецом. Этого уже не изменить. Если я не уступлю, страна захлебнется в крови. И там будет и моя кровь, и твоя, и кровь твоих детей.

— Но… — упрямо посмотрела на него Лаодика.

— Уходи, — угрожающе взглянул на нее Рамзес, и как будто неведомая сила согнула спину Лаодики в поклоне и выбросила ее за дверь.

Она ушла, а могучий воин и мудрый правитель сел, обхватив голову руками. Его не смогли победить враги, но победили боги. Он вознесся слишком высоко. Он оскорбил их слуг, и теперь само Солнце карает его, лишив землю своих лучей. Разве может быть знамение более явное, чем это? Он неправ, и он отступит. Он, Усер-маат-Ра мери-Амон, останется праведником на суде Осириса. Он не хочет лишиться доброго посмертия. Он сделает все так, как было при его благочестивых предках.

Царица Лаодика шла по коридорам, а ее безупречно правильное лицо походило на бесстрастную маску. Подведенные по египетскому обычаю глаза смотрели в никуда. Казалось, она сама не понимала, куда идет, и лишь стайка придворных дам, шествующих перед ней, показывали нужный поворот. Проклятые коридоры казались бесконечными, и лишь многолетняя выучка не позволила ей обнаружить свою слабость. Ну вот, наконец-то, заветная дверь. Лаодика вошла в свои покои и встала недвижима. Служанки, поклонившись, бросились к ней, вмиг сняли тяжелые украшения и изысканное платье, собранное в мельчайшую складку. Лаодика покорно подставила руки, и на нее надели легкий хитон, в котором она любила отдыхать.

— Все вон, — безжизненным голосом произнесла Лаодика, и служанок как ветром сдуло.

А она… А она упала на кровать и зарыдала в голос. Она всхлипывала и колотила кулаками ни в чем не повинный матрас, но потом ненадолго успокаивалась, впав в спасительное забытье. Жуткие мысли мелькали в ее голове. Она поняла, что время тяжелых решений настало, но принять этого не могла. Ведь это ее муж, отец ее детей… И тогда она начинала рыдать снова. Натужное старческое кряхтение, скрип кровати и нежное поглаживание. Это мама присела рядом, кто еще посмеет так вести себя с ней.

— Они все-таки прижали его, доченька? — услышала она сочувственный голос Гекубы.

— Да, — прорыдала Лаодика. — Он сдался. Это конец! Я не хочу…

— Надо, — Гекуба продолжила ее гладить, как маленькую девочку. — У нас не остается выбора. Иначе твой Неферон никогда не станет царем, а ты сама встретишь старость в какой-нибудь заплеванной каморке, которую тебе дадут из милости. Поверь, остаток твоей жизни станет Тартаром наяву. Ты будешь мучиться каждое мгновение. О тебя будут вытирать ноги, тебе будут плевать в лицо. И некому будет тебя защитить. Они никогда не простят тебя. Они ничего не смогут сделать Энею, но зато вовсю отыграются на тебе. Крепись, девочка моя. Сейчас ты должна быть сильной. Ради себя, ради своих детей. Настоящая царица — это та, кто вовремя выбирает правильный путь и идет по нему до самого конца. А он… Не жалей его. Он сам виноват в том, что случится. Он стал слаб, а в нашем деле этого не прощают. Если бы на его месте был Эней, эти люди уже жрали бы свои собственные глаза. Великая мать, прости меня! Я, кажется, похвалила того, кого всей душой ненавижу.