— Что они имеют в виду? — удивленно посмотрел на него Рамзес. — Неужели они осмелились…?

— Осмелились, мой господин, — невесело усмехнулся Та. — Они намекают, что если сыну Ра нужна поддержка, то они готовы ее предоставить. А иначе они не станут останавливать гнев толпы, которая считает, что живой Гор плохо исполняет свой долг.

— И чего они хотят? — зло прищурился Рамзес.

— Они хотят, чтобы был восстановлен старинный обычай, — глухо ответил Та. — Они призывают к порядку вещей, установленному при сотворении мира. Требуют, чтобы Сын Ра возвратил сан Первосвященника урожденному слуге Амона. Ибо гнев бога за такое самоуправство и отвернул от людей солнечный лик. Так они говорят, величайший…

— А они не требуют, случайно, чтобы я возвратил из ссылки Рамсеснахта? — начал закипать фараон.

— Я не осмелился передать их слова, — стыдливо отвел глаза Та, — но да, господин, потребовали. Они сказали, что он ушел не по своей воле, что враги вынудили его просить отставки. И что достойной наградой за такое унижение для него станет должность первого жреца Амона.

— Какая наглость, — выдохнул Рамзес, не веря тому, что услышал. — Да как они смеют!

— Это не все, господин, — глухим голосом продолжил Та. — И еще жрецы требуют поменять всех слуг богини Нейт. Они считают, что те пособники чужаков.

— А иначе? — прищурился фараон.

— А иначе, говорят они, бог Амон-Ра никогда не явит свой лик Стране Возлюбленной. Мгла и голод будут вечно терзать нашу землю.

— Но если они скажут такое на ступенях храма, то это… это же приведет к бунту! — фараон побледнел и вцепился в подлокотники своего кресла.

— Именно так, государь, — подтвердил чати. — И я боюсь, что тогда даже войско не поддержит тебя. Разве что наемники, но сколько их.

— Иди, Та, — махнул рукой фараон. — Я позову тебя. Мне нужно подумать.

* * *

Лаодика закусила губу от обиды. Да, она не так хороша, как юные флейтистки, живущие в Доме Женщин, ведь она за эти годы родила троих детей. Почему муж стал так холоден с ней? Он не удостаивает ее разговором, он даже не смотрит больше в ее сторону. Он без объяснений пропустил положенные дни в ее покоях, а его слуги ничего толком не говорят. Они либо виновато отводят глаза, либо откровенно торжествуют, как будто знают что-то такое, что неизвестно ей самой. Впрочем, после нескольких кошелей серебра и недели томительного ожидания, она все поняла. Джети, ее придворная дама-египтянка, разнюхала все, что произошло во дворце. Она купила кое-кого из писцов в канцелярии самого фараона.

— Вот так, госпожа, — закончила свой рассказ Джети. — Получается, снова жрецы Амона большую силу почуяли. Думают, их время настало.