Одиссей смотрел на них, затаив дыхание, словно видел больше, чем показано. Чувства бродили в нём почти бездумно, он ощущал одновременно прилив адреналина после победы, радость от осознания, что всё кончено и все опасности преодолены, и опустошение. Но физическая усталость отступала: его молодое тело радовалось, что живёт, а боль улеглась поглубже. Даже шея посчитала происходящее слишком важным, чтобы отвлекать. С каждым шагом сияющая синяя звезда становилась ближе, а Одиссея всё сильнее охватывало торжество.

Он прошёл мимо двух диффузированных боками мелкарианцев; пары лууров, которые переплели хвосты и взялись четырьмя руками за руки; одинокого властного алеуда с двенадцатью рогами; двух таллийцев в прыжке с грациозно раскрытыми крыльями; бабочку-хаммари, окружённую порхающим роем; жера с кусками заскорузлой брони, которые расходились при дыхании, открывая беззащитное нутро, где ютилась маленькая гибкая жеранка; руу’нна, парящего в позе медитации; аж восьми маленьких ментальных ний, сидящих четырьмя парами на разных выступах каменной арки, — и всех, всех, всех.

Наверху своды Башни начинали изгибаться и уходить широким волнообразным куполом из тысяч нитей к самому центру — семидесятиметровой медузе, венчавшей эпохальное строение. Одиссей прошёл мимо последней арки — человеческих юноши и девушки, которые держались за руки и смотрели вдаль; вступил на изогнутую нить и поднимался по ней, пока не взошёл на поверхность тела сайны. Звезда призывно сияла впереди.

Каменное тело медузы казалось подвижным, пластичным и живым. Оказывается, их шкуру покрывали едва различимые асимметричные узоры, и иногда по ним, как по запутанным путям, пробегали слабые огоньки: зелёные, красные, фиолетовые, синие…

Детектив подошёл к звезде, и все титанические фигуры прародителей склонились, разглядывая маленького человека. Гигант подался вперёд, торжественной тенью опустился на Планету судьбы, уменьшился до размеров человеческой головы — и повис перед Фоксом. Это было толстенькое веретено из дышащего пещеристого тела со спиральными кругами красивой полупрозрачной бахромы; оно неторопливо крутилось то в одну сторону, то в другую, и слегка танцевало вверх-вниз, словно вечно свободное и беззаботное создание в глубинах морей.

— Здравствуй, Одиссей, — сказал Древний.

Его голос шёл ниоткуда и отовсюду и звучал удивительно: в нём было величие, отрешённость и скорбь, но вместе с тем дружелюбие и тепло. В отличие от Схазмы с её вымученным и вдирающимся в психику криком, архай не пытался звучать круто, но от его голоса у Фокса прервалось дыхание.