рубашку — белую, дорогую, пропахшую его одеколоном. Она висела на спинке кресла, будто ждала меня. Рукава длинные — руки терялись в них. Как в объятиях, которых я не просила. Мне не хватало воздуха. Стены давили. Спальня была роскошной — мраморные столешницы, зеркала в золотых рамах, ковёр толщиной в палец. Но богатство не скрывало того, что это была клетка. Золотая, но клетка. Я слышала только собственное дыхание — частое, рваное. И где-то внизу — звуки: кто-то готовил завтрак, тихо играла музыка. Его дом просыпался. А я была здесь. В его постели. В его рубашке. Помеченная им. Я не помню, как босиком пробежала по толстому ковру к двери. Мраморный пол в коридоре резал подошвы. Спускалась по лестнице, цепляясь за перила. Внизу услышала голоса — он говорил с кем-то по телефону. Деловито. Спокойно. Как будто прошлой ночью ничего не было. Дверь была не заперта. Неужели он настолько уверен, что я никуда не убегу? Или просто знал — бежать некуда. Тридцать этажей вниз. Он найдёт. Всегда найдёт. Но я толкнула тяжёлую дверь и выбежала в коридор. Лифт спускался бесконечно долго. Тридцать этажей казались вечностью. В зеркальных стенах отражалась растрёпанная девушка в мужской рубашке — чужая, незнакомая. Я неслась через холл элитного дома, мимо сонного консьержа, пока не оказалась на улице. Асфальт под босыми ногами, ветер, который пробирал до костей сквозь тонкую рубашку, реальность, которая возвращалась по кусочкам. Я жива. Я выбралась. Пока. Руки дрожали — не от холода. От всего. От воспоминаний, которые лезли в голову против воли. Его руки. Его голос. То, как он смотрел, когда брал то, что хотел. Как шептал в ночной тишине слова, от которых хотелось сгореть. Губы были в крови — я прикусила их ночью. Или он. Я не хотела помнить. Автобус был пустой. Серый. Вонючий. Пахло дешёвым табаком и человеческим потом. Контраст с его домом — разительный. Там всё дорого, красиво, идеально. Здесь — жизнь. Обычная, грязная, настоящая. Пожилой водитель бросил на меня взгляд — девушка в мужской рубашке, босая, растрёпанная — но промолчал. Вжавшись в кресло, как будто могла слиться с тканью, исчезнуть, стать тенью. За окном мелькали серые дома, серые люди, серое небо. Всё казалось нереальным. Как будто я смотрю кино про чужую жизнь. В груди болело. Не сердце — душа. Если она ещё была. Между ног — тоже. Не столько от боли, сколько от знания, что я не кричала. Не сопротивлялась до конца. В какой-то момент тело предало разум. Подчинилось. Он разорвал меня — и я позволила. В голове крутились