Она долго прожигала меня взглядом, прежде, чем ответить.

— Ты же не причастен к погрому? Я тебя не подозреваю, но не могу не спросить.

— Никоим образом, — честнейше заверил девушку.

— Договорились.

Я выдохнул. Надо будет надавить на законников, чтобы дали мне больше информации по делу в Пушкине. И по возвращению из деревни сдать что-то более-менее безопасное Таше. А там пока суд да дело, может, опасность и минует.

Сам в это не особо верю, но так я хотя бы отсрочку создал.

— Ты против тех, кто это устроил, — сказала она утверждающе. — Они и тебе враги. Я права? Вижу, что так. Я мало что могу в нынешнем состоянии, ты прав. Подожду, подготовлюсь. Бьют заточенным клинком, не тупым. Просто знай, что я на твоей стороне.

Кивнул. Обошелся без пафосных речей и заверений в ответ.

Мы еще какое-то время стояли, молча глядели на переливы небесного огня. Каждый думал о своем. Таша, наверняка, о кладбище и возмездии. Я — о разговоре со своей родительницей.

Первое августа, пора ей сделать звонок из Франции.

Впрочем, из Франции ли?..

— Ви-ви-ви-ви, тра-та-та, — донеслось снизу, из парковых кустов. — Ви-ви-ви!

Аккомпанеметом птичьей песне служил шум крон.

— Сорокопесенник, — определила сходу певуна Таша, добавила, заметив мое удивление. — Садовая камышовка.

— Чиба-чиба, — обрадовалась узнаванию ночная птаха. — Чиба-чиба, чек-чек.

Улыбнулся: мы в казино, когда выплату готовим, спрашиваем инспектора: «Чек?» — и, если все верно посчитано, слышим в ответ тоже: «Чек», — уже утвердительное. Чек-чек.

Это: «Чек-чек», — звучало в исполнении пернатой мелодично, а еще громко. И только тут, на фоне ночных пений, я понял, что дундук.

Ночь! Великолепная слышимость. Транспорта минимум. Хотя что-то с Пискаревского и Блюхера и доносится, но девятиэтажки с деревьями глушат звуки моторов и шин.

Звуки — на примере звонкой птичьей песни — разносятся далеко и явственно. А я увидел тень. Не услышал шаги преследователя, а только на видимое свидетельство среагировал. В прошлый раз меченый встретился мне возле парадной. Предположим, нынче ночью он там же приблизительно и отирался.

Выходит, он шел за мною через весь двор, а я его шагов не услыхал. По асфальту мягкой обувью? Припомнил: да, бегун был в кроссовках. Но он же не пушинка, чтобы никаких звуков при ходьбе не издавать! И потом, когда я по дворам метался в поисках беглеца, тоже не было топота.

— Таш, ты в какой обуви пришла? — повернулся к Арктике.

Другая, может, закатила бы истерику на тему: ты что же, настолько не обращаешь на меня внимания⁈ Или удивилась бы, спросила, зачем мне? Бартош выдала ровно ту реакцию, какую я и ждал.