— В кедах.

— Прогуляемся?

Без лишних вопросов Таша отправилась в комнату, одеваться. Платиновый слиток в плане характера, а не девушка.

Случилась заминка в прихожей. Кошар услыхал, что мы куда-то намылились вдвоем посреди ночи, и пожелал пойти с нами. Даже голос подал при гостье, чего он обычно себе не позволяет, хоть и знает, что суть его Арктике известна.

Тревожно ему, видите ли. То есть, как меня одного в третьем часу отправлять за хлебушком — нормально. А с Ташей вдвоем прогуляться вокруг дома и по парку — тревожно. Так бы и сказал: хочу проветриться, засиделся в четырех стенах.

Взял я его, конечно. И озвучил для парадников, что это ушастое недоразумение со мной выходит на их территорию, под мою ответственность. Таше было глубоко фиолетово, вдвоем мы идем на улицу или с нагрузкой в виде заскучавшего манула. Чай, не свидание.

Вообще, оказавшись на ночной улице, я переосмыслил наличие овинника в нашей компании. Мне же хотелось провести эксперимент в приближенных к недавним (часа не прошло) событиям. В таком раскладе я уходил вперед, а Бартош просил выждать некоторое время, и только потом идти следом за мной.

Одну. Девушку. Посреди ночи. За спиной. Ни разу не джентльменский поступок.

Теперь же с нею рядом перебирал лапами Кошар, с виду безобидный «котик», а на деле нехилая огневая мощь на пушистых мягких лапках.

Устроили мы прогулочку: походили, побегали. Арктика кралась за мной на цыпочках, я бегал за нею, дав фору в дистанции… Слушал. И слышал! То веточка под ногой хрустнет, то листик опавший зашуршит — это только о той части, где легонькая девушка ступала осторожно, мелкими шажками. Бег и вовсе был замечательно слышен.

Мой же соглядатай шел за мной бесшумно. Вон, как сущность из преданий старины далекой, но тому простительно. Овинный хозяин, кстати, когда захочет, такие топотушки может устроить, что мертвого разбудит. А в другое время движется так, словно призрак парит над землей. В кошачьем обличье дело или в том, что суть его не вполне материальная, я не разбирался.

Предположить бы, что и меченый — дух, нечисть. Или нежить, как вариант. Только я ходуна-бегуна этого за грудки хватал, видел, как его грудь вздымается. Дыхание его, тяжелое после пробежки и пахнущее не ментоловой свежестью, ощущал.

Он живой. Может, и соотносится как-то с миром Ночи, но точно не дух и не иллюзия. Эта сволочь дышит, он существует, облеченный в плоть.

Вспомнилась фразочка из тех, что ма любила и с ехидцей вставляла в речь: «Человек — это душонка, обремененная трупом», как говорил Эпиктет'[3].