Я рефлекторно покосился на глазастых «стариканов» на краю полянки.
— Есть глаза сейчас возле лиха, — покивал сам себе леший. — Есть. Глянь сам, что зрят.
Огромная паутина засеребрилась, заискрила каплями росы, какой в полдень уже пора бы испариться. А потом посерела. Я проморгался, но серость стала только гуще, плотнее. Дым — вот чем была серость. А под облаком дыма змеилась разноцветная полоса. Наслоение цветов и оттенков было дикое, нечеловеческое, с уходом в часть спектра, от которой моим глазам было больно.
Звука паутина не передавала, так что цветного змия, что полз и ширился в сосновом лесу, я наблюдал на фоне безмятежного шелеста живого леса и гудения одинокого комара. Оттого змий выглядел ненастоящим, нарисованным. А сосны — спичками, которыми чиркнул шаловливый малыш.
Огонь и верхушки приблизились. Видимо, обладатель глаз заложил круг пониже. И тут меня накрыло осознанием, что это все на самом деле. И шутить о паутинке, показавшей себя круче, чем экраны в спортбаре у нас на работе, расхотелось. Гиб лес. Гибли те, кто его населял.
— Ты не ответил, — надтреснутым голосом проговорил лесовик (или тот ствол с дырой?). — Не ответил… Сдюжишь сей пламень? Возьмешься? Поможешь?
— Тропу откроете? — коротко спросил. — Чем быстрей я к огню доберусь, тем меньше он выжжет.
— До полей открою, — хмурое лицо Евсея просветлело. — Ну молодцом ты, молодцом! А дальше полевику накажу проход открыть. Только вот что… — лесовик отвел взгляд. — Лес Звяги жешь… Смогёт ли он благодарствовать, не ведаю. Я уж от себя лесных даров не зажму, токмо что тебе с них? А лес у меня не богатый на всякое, клад-то исть, только давнишний, злой, на крови.
— Евсей, — я поморщился. — Не трать время, мое и леса. Я тебе не ведьма, чтобы торговаться. Сколько стоит живой олененок, а сколько — горелый? Не по мне такое. Открывай тропу, я пойду к пожару. А ты уж сам реши, пока меня нет, что тебе не жалко презентовать за огнетушение соседского хозяйства.
Побеги расступились, открывая прямой, как стрела, путь. Не мешкая, я рванул бегом по ней. Евсей расстарался: дорожка лесная сама ускоряла мой бег. На опушку я выскочил, не успев вспотеть. Там меня уже ждала натуральная колея между спелых колосьев, явно работа полевого хозяина.
Не замедляясь, выкрикнул благодарное слово.
— До оврага проход, дальше невмоготу, — прошуршали злаки. — Там ужо близенько… Подбирается.
— Понял, — ответил я коротко, стараясь беречь дыхание. — Остановлю.
Через поля я промчал так быстро, что мог бы претендовать на мировой рекорд в забеге на длинные дистанции. Допускаю, что несся я даже быстрее, чем запущенный несколькими годами позже между Питером и Златоглавой Сапсан. С оговоркой: вместо допинга на скорость повлияли непростые тропки от лесной и полевой нечисти.