— Угодил ты с подарком, сын мой. — спросил Целестин, оторвавшись от счетов. — Какая хорошая штука! Неужели и этому тебя беглый грек научил?

— Нет, святой отец, — покачал головой Марк. — У купца-сирийца подсмотрел и себе сделал такие. Удобно.

— Чего пришел? — спросил архидьякон. — По долгам еще рано платить. А по другим делам у меня к тебе вопросов нет. Хлеб вовремя сдаешь, и качества хорошего.

— По качеству и пришел поговорить, святой отец, — поморщился Марк. — Цена на зерно вверх пошла. Говорят, неурожай будет в Африке. Может, ячмень в хлеб добавлять будем?

— Да-а, — поскучнел Целестин. — Из наших имений вилики (2) то же самое пишут. В Италии вроде хорошо все, а на юге Сицилии плохой урожай ждем. Горек хлеб милостыни. Неужто еще горше сделать его придется?

— Я предлагаю людей бобами кормить, святой отец, — склонил голову Марк. — Хотя бы через раз. Вдруг хлеба не хватит на всех. А я боюсь, его не хватит. Когда урожай плохой, вдов и сирот только больше становится.

— Как бобами? — растерялся тот. — Как они бобы есть будут?

— Можем с термополиями договориться, — ответил Марк. — Они приготовят. Церковь поставит бобы и будет тессеры выдавать на еду. Одна тессера — один обед.

— Сложно, — поморщился Целестин. — Ты что, думаешь, у меня дьяконы все такие, как ты? Ошибаешься, Марк. Есть те, что разумом своим подобны колоде мясника. Они в твоих тессерах заблудятся, как в лесу. Из них половина считает на пальцах, и то еле-еле.

— Ну и зачем вы их держите? — осмелился спросить Марк.

— Так других-то нет, — развел руками архидьякон. — Иди, сын мой. Я поговорю с блаженнейшим. Может, и сделаем так. Но только в Субуре, под твоим присмотром. Хотя мысль разумна… Бобы могут многим помочь. Когда хлеба нет, то и миска чечевицы в радость.

Марк вышел из Латеранского дворца, насвистывая какую-то легкомысленную песенку. Вышел на Остийскую улицу, поднялся к форумам и повернул на Аргилетум. Около лавки Зои народу не было, отчего, положа руку на сердце, там никто не страдал. Напротив, семейство высыпало на улицу, пользуясь короткой передышкой. Зоя сидела на табурете и обмахивалась подолом заляпанного хитона. Ее сыновья гоняли камушки по мостовой, азартно вопя.

— Как дела, Зоя? — спросил Марк, потрепав по головам мальчишек, бросившихся обниматься.

— Да ума лишусь скоро, — с тоской сказала та. — День и ночь горелый жир нюхаю. Как сам думаешь? Эх, где мои шестнадцать…

— Что, снова шлюхой пошла бы? — засмеялся Марк.

— Даже не сомневайся, — кивнула та. — Это уж точно лучше, чем день-деньской чебуреки жарить. Что там с долгом моим?