Сестры спали. Лишь некоторые усердно молились в центральном зале. Матушка не стала им мешать, тихой тенью проскользнув к дверям, ведущим на улицу. Двор был темен. Она сама не знала, что влекло ее на улицу. Посмотрев на восток, где через несколько часов должна была заняться заря — этот бесценный дар Господний, который она уже и не надеялась увидеть вновь, матушка игумения пошла к воротам.
Она знала монастырский двор, как собственные руки, и прекрасно ориентировалась в нем. Путь до ворот не занял и двух минут. Лишь однажды она остановилась, чтобы еще раз взглянуть на восток и осенить себя крестным знамением. И тут в голове ее будто шепнул кто-то: «Вернись».
Матушка качнула головой, отгоняя наваждение, перекрестилась еще раз и продолжила путь. Возможно, вернись она в келью, ей бы удалось сохранить себе жизнь. Но случилось то, что случилось.
Мощный взрыв аммоналовых шашек, заложенных под ворота, сорвал с петель одну могучую створку и разметал в щепы другую. Обломок доски, вжикнув по воздуху, ударил матушку игумению точно в шею, практически снеся ей голову. Монахиня захрипела и, хватаясь слабеющими руками за деревяшку, торчащую из шеи, медленно осела в сугроб. А двор уже наполнился людьми. Темные фигуры с ружьями заскакивали в проем, рассыпаясь по двору, ломились в двери, подбадривая друг друга криками. Где-то истошно закричала женщина, ее крик прервал грохот выстрела дуплетом. Затрещало дерево дверей, зазвенели стекло и посуда. В главном зале молодые монахини с ужасом взирали на ворвавшихся бородатых мужланов, в зареве занимавшегося пожара похожих на самих демонов Ада. Затрещала ткань, раскатился звук звонкой оплеухи, тонко закричала молодая послушница.
Разграбление и надругательство продлились несколько часов. Разгоряченные и одуревшие от запаха крови и молодых податливых тел, одурманенные безнаказанностью, нападающие азартно ломали двери келий, за волосы вытаскивали сестер из их комнат, рвали на них одежду, оценивая доставшееся тело, и либо затаскивали женщин назад, либо, наградив пинком, оплеухой или зуботычиной, отправлялись на поиски новой жертвы. Изредка были слышны ружейные выстрелы — самые отмороженные и кровожадные из нападавших не утруждали себя рукоприкладством.
Когда солнце, нашедшее просвет среди сердито нахмурившихся свинцовых туч, залило мертвенным светом двор монастыря, все уже прекратилось. В центре двора стоял мужчина. Коренастый и крепкий, с окладистой бородой до груди. Внимательными серыми глазами смотрел он, как монахинь, переживших эту ночь, сгоняли на улицу, пытаясь построить в некое подобие шеренги. Некоторые из женщин руками придерживали разорванные одежды, молодая сестра безуспешно пыталась остановить кровь, идущую из разбитого носа. Мужчина подошел, достал из кармана бушлата носовой платок и протянул сестре. Та посмотрела испуганно, не решаясь принять его. Он кивнул с успокаивающей улыбкой: бери, мол. Та выдернула платок и, что-то пробормотав, прижала его к лицу.