— Ага, — глубокомысленно пробормотал я, подтягивая к себе сумку с злой как собака Фелицией, с которой только что встали, — А те писари, которые не Маламедов, они народ пожирнее обслуживают?

— Точно так, — блондин и не думал на меня оборачиваться, — к Кускову записываются самые знатные из местных, им ни крова, ни книги, ничего не понадобится. К Литвинову нормальные иностранцы и те, кто из наших победнее. Им льгота на чернокнигу полагается. А тебе, значит, к Маламедову! Все! Помоги спуститься!

Экий информативный засранчик, покачал я головой, спуская блондинчика вниз. Причем, обижаться на него не получалось, внутри давно уже вызрела уверенность, что человек, который одевается настолько дорого, сейчас проявил чудеса толерантности, выдержки и дружелюбия.

Правда, после того как я пристроился тому же блондину сзади в очереди, ведущей к Литвинову, тот на меня покосился с изрядным сомнением в моих умственных способностях… а потом удивленно хрюкнул при виде гримуара, изрядно нагретого его собственным задом. Фыркнул, отвернулся с надутым видом.

Трап несчастный.

— Дорогов Винниамин Андреевич. Чернокнига. Остального нема.

— Смотрим-смотрим, Винниамин Андреевич, — писарь делал приглашающий жест на квадратную плиту полосатого камня, куда желающий поступить клал свой гримуар, если тот у него имелся. Плита показывала что-то писарю, тот это объявлял, после чего процесс регистрации продолжался с уточнениями. В основном, насколько хватало моего слуха, книги котировались в ранжире от одной до дюжины «цепей». Тем, кто пришел с книгой, оцененной в 1–3 «цепи» шёл отказ, так как минимальный уровень, «штамповка» от империи Русской, имела значение в четыре «цепи».

— Не годится ваша книга, господин Дорогов, — строго глядел писарь на переминающегося с ноги на ногу парня, — Две цепи всего лишь. Общую брать будете или здравия вам в пути назад желать?

— Буду брать… — гудел парень, бормоча про себя, мол как это две цепи всего лишь? Родное же, от дяди покойного досталось.

— Записано и заверено, господин Дорогов. Извольте присягу студенческую.

Ну, полгода в Астрахани, это тебе не в Омске, думал мудрый я, стоя за блондином. Наконец, подошла и его очередь.

— Лариненов Константин Георгиевич! — быстро пробормотал мой карманный бывший собеседник, шлепая на плиту тетрадь черного цвета. С черными же страницами, что мне, поверх головы компактного худого блондина, было прекрасно видно.

— Дюжина? — редкие брови Литвинова, мужчины хоть и интеллигентного, но насквозь бюрократического образа, взлетели на середину лба, — А вы, господин Лариненов…