— снова, в третий раз за ночь, — я стелила коврик на пол в комнате Насти, включала беззвучный таймер на телефоне и делала пресс. Двадцать повторений, потом ещё двадцать, пока руки не начинали дрожать. Ела гречку на завтрак, обед и ужин — без соли, без масла, потому что денег на разнообразие не было, а гречка хотя бы наполняла желудок надолго. Кожа на животе не поспевала за тем, как быстро уходил вес. Она обвисала складкой, дряблой, чужой — как забытое на теле платье не по размеру. По вечерам, разглядывая себя в зеркале в ванной, я плакала беззвучно, чтобы не разбудить дочь за стеной, а утром снова стелила коврик и считала повторения. Настя как-то застала меня врасплох на полу, посреди третьего подхода в четыре утра. — Ты себя убьёшь, — сказала она, забирая у меня из рук пустую бутылку из-под воды. — Я себя рожу заново, — ответила я и легла на спину для следующего подхода. Гречка на вкус давно перестала быть едой — просто топливо, заливаемое в себя, чтобы продержаться до следующего кормления. Иногда, размешивая очередную порцию без масла, я ловила себя на мысли, что готова всё бросить, лечь и не вставать неделю. Но взгляд на спящую в кроватке Киру возвращал руки к коврику быстрее любых уговоров. Тело менялось медленно, неохотно, будто сопротивлялось собственному хозяину, но каждый потерянный килограмм я записывала в блокнот у кровати — простыми цифрами, без утешительных слов рядом. На четвёртый месяц я впервые за долгое время застегнула старые джинсы, ещё школьные, привезённые мамой на всякий случай. Молния сошлась не до конца, но сошлась хотя бы наполовину — и этого хватило, чтобы не бросить всё в ту же ночь. Я стояла перед зеркалом, вцепившись в пояс двумя руками, и впервые за полгода улыбнулась своему отражению, а не отвернулась от него. Не всё шло гладко. Была неделя, когда я слегла с температурой, гречка не лезла в горло, а коврик так и пролежал свёрнутым у стены семь дней подряд. Настя тогда сказала, что тело не выдержит такого темпа. Я не спорила вслух, просто дождалась, пока жар спадёт, и вернулась к тем же двадцати повторениям, будто перерыва и не было. Два года спустя я стояла перед стеклянными дверями отеля «Аква Марис», в раскалённом воздухе южной страны, куда мы с Кирой перебрались весной, — переезд оплатила бабушка, продав дачу. Я твёрдо решила: чужих долгов больше в моей жизни не будет. Дорога от съёмной комнаты до отеля заняла двадцать минут пешком, мимо пальм, вдоль побережья, где воздух пах солью и разогретым асфальтом. Кира осталась у соседки