с десяти шагов. Инструктор хмыкал, но молчал. А однажды подошёл и сказал: – Ты, Громов, или гений, или чёрт тебя знает кто. Но если выживешь – хорошим диверсантом станешь. – Спасибо, – ответил я. Он кивнул и ушёл. Месяц третий. Подрывное дело Подрывное дело вёл капитан-сапёр, контуженный, с трясущейся рукой. Он всё время пил воду, но, видимо, не воду. Потому что к вечеру от него пахло, как от винокурни. Но своё дело знал. – Мина – это не просто железка с порохом, – говорил он, расставляя на столе макеты. – Мина – это твой друг. Если ты её правильно поставил, она сбережёт твою жизнь. Если неправильно – оторвёт яйца и хорошо, если только яйца. Мы учились ставить мины, маскировать их, снимать, обезвреживать. Немецкие мины, наши мины, какие-то трофейные, польские, даже финские. Капитан таскал их отовсюду. – Война, – говорил он, – это не только стрелять. Это ещё и думать. А мины – это математика. Просрал математику – просрал жизнь. Я вспомнил свои занятия в МГУ. Математику я знал хорошо. И химию тоже. Поэтому быстро схватывал, как и что смешивать, чтобы взрыв был, а тебя не разорвало. Капитан заметил. – Громов, ты где так химию знаешь? – В школе учил, – ответил я. – В школе, – усмехнулся он. – В моей школе только таблицу умножения учили, и то не все. Но докапываться не стал. Месяц четвёртый. Лена К четвёртому месяцу я уже привык к школе. Привык бегать, стрелять, ползать, взрывать. Привык к тому, что каждую ночь могут поднять по тревоге и погнать в лес на ориентирование. Привык к тому, что здесь все друг друга недолюбливают, но в бою прикроют. А вот к Лене привыкнуть не мог. Лейтенант Воронцова вела у нас психологию и допросы. Это были самые странные занятия. Она рассказывала, как определить, врёт человек или нет, как расколоть пленного, как самому не расколоться, если поймают. – Запомните, – говорила она, – на допросе главное – молчать. Чем больше говоришь, тем больше даёшь информации. Вас будут бить, пытать, обещать золотые горы. Ваше дело – молчать. Или врать. Но врать надо так, чтобы самим поверить. Она часто смотрела на меня. Не как на остальных – дольше, внимательнее. Иногда после занятий подходила и спрашивала что-то про рукопашку или про ножи. Я отвечал коротко. Она кивала и уходила. Однажды после вечерней пробежки я сидел на крыльце казармы, курил. Она подошла, села рядом. Молча. Я не лез. – Громов, – сказала она. – Ты странный. – Почему? – Ты не такой, как все. Ты будто… уже всё это проходил. И рукопашку, и подрывное, и допросы. Откуда? Я молчал. Потом