Я должен знать это точно. Когда я, опираясь на парапет, внимательно присмотрюсь, моё восприятие вращается вокруг себя самого, я вижу берег и горизонт не горизонтально, а отвесно, перпендикулярно по отношению ко мне. Это было абсолютно верно, это было немного спустя после полудня и по отношению к солнцу, которое астрономически светит справа, я мог обнаружить, что я свисаю с Земли на левую сторону.

Такие мгновения внимательности редки. Человек так ужасно небрежен, так боится видеть вещи такими, какие они есть, это ещё Сократ заметил и был прав, давая совет «познай самого себя». Но кто-то другой сказал: «Безмерно многое, но нет ничего безмернее человека».

Но это не право-мерно.

Лучше пересчитайте ещё раз внимательно, внимание, следите, медленно, сосредоточенно: дважды два плюс четырежды четыре: сколько это будет?

Эдип на этом лишился рассудка, это было то, что загадал Сфинкс: восемь.

Восемь, восемь, а не двадцать!

Сидя, вдвоём, Двое, командир и женщина, в комнате, это невидимо. У меня куча бумаг. С планами. Всё это надо объяснить. Как можно объяснить, если Двое не слушают. Следуя внутреннему диалогу. Он трус. У него нет характера. Ты бешеный. Не можешь владеть собой. Ничем не владеешь. Я объясняю мои планы, вижу их перед собой на бумаге, не понимаю их. Непонимание, потому что вижу: надо видеть подоснову. И это бесит этого гуся.

Комната видится в теневых цветах. Долго говорят. Перечисляют многие частности, глядя на чёрные перпендикулярные линии на белой бумаге. Тебе всегда приходится слишком много пить, у тебя лицо побагровело. Ты этого не переносишь. Но как может командир, в спортивной рубашке с короткими рукавами. Упершись локтями в колени, понимать, о чём речь, когда сам не знает, что во мне говорит. Чего она постоянно ко мне придирается, что она понимает, да, и почему я должен всё время помалкивать и всё проглатывать? У других больше права иметь своё мнение? Роюсь для командира в куче бумаг. Не услышана. Я ничего не слышу. То, что говорю, я не говорю. Поворачивает всё так, как кажется, но не есть на самом деле.

Иду снаружи мимо открытых окон. Открытого окна. Вижу: лежит генерал с закрытыми глазами, спит. Прохожу с ней мимо, останавливаюсь, говорю тихо, темно дышит через силу умирающий отец Эдип. Вижу с испугом, что вокруг меня стоят офицеры в форме. Можно было понять, что отец Эдип мой отец, я ухожу с ней, его женой. Однако она Клитемнестра, голова на плечах Агамемнона. Изношенная. Уносимая. Как футбольный мяч, побитая пинками. Обгладывает меня, обглядывая. Она видит. Что видит? Она и я.