Пролог
Пролог
Ночь в роддоме никогда не бывает по-настоящему тихой.
Даже если в коридорах притушен свет, даже если медсестры говорят вполголоса и дверь в ординаторскую закрыта плотно, тишина здесь всегда условная. За ней все равно дышат чужие животы, скулят схватки, звенят каталки, где-то шипит кислород, плачет новорожденный, и время идет не по часам, а по раскрытию, сердцебиению, крови, боли и крику.
Я любила ночные смены.
Не потому, что была железной. Как раз наоборот. Ночью из людей слетало все лишнее. Днем в роддоме у женщин еще оставалось лицо — собранность, приличие, контроль, остатки стыда. А ночью оставалось только тело. И правда. Я всю жизнь лучше всего понимала именно это состояние — когда от человека уже отваливается его красивый рассказ о себе и остается то, что он на самом деле умеет выдержать.
Может быть, поэтому я и прощала слишком многое в собственной жизни.
Я стояла у раковины в смотровой и мыла руки до локтей, когда в приемном снова заорали.
Не громко. Резко.
С тем особенным звуком, по которому сразу ясно: привезли не плановую, не ту, которая приехала “подтекать и перестраховаться”, а настоящую. Срочную. Разваливающуюся от боли. На грани.
Я подняла голову и встретилась взглядом с дежурной акушеркой.
— Привезли, — коротко сказала она.
Я сорвала бумажное полотенце, вытерла руки и уже на ходу спросила:
— Сколько недель?
— Тридцать девять и три. Воды дома, схватки частые. На скорой. Сопровождающих нет.
Сопровождающих нет.
Почему-то именно это ударило меня первой мелкой занозой. Хотя в роддомы постоянно приезжают одни. Мужья в пробке, матери в другом городе, отцы детей — отдельная тема, которую женщины чаще всего даже не хотят обсуждать в приемном.
Но все равно.
Когда женщину привозят рожать одну, ночь сразу становится жестче.
В приемном было душно. Воздух пах хлоркой, потом, холодным металлом каталки и тем особенным животным страхом, который появляется там, где тело уже знает: сейчас из него будут выходить жизнь и боль одновременно.
На каталке лежала женщина лет двадцати семи, может, чуть меньше. Красивая даже сейчас — той молодой, свежей, почти глянцевой красотой, которая в обычной жизни раздражает женщин и сводит с ума мужчин. Светлые волосы прилипли к мокрым вискам, длинные ресницы слиплись, губы были искусаны, лицо перекошено. Тонкая. Живот высокий, острый. Пальцы с идеальным маникюром сейчас вцепились в край простыни так, будто это был единственный предмет, удерживающий ее в реальности.
Она стонала низко, рвано, глотая воздух.
Я подошла ближе.
— Я врач. Меня зовут Влада. Слышите меня?