Она встала, надела пальто и уже в дверях сказала:
— Ты слишком гордая для женщины в твоем положении.
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— А ваш сын слишком привык, что женщины в любом положении остаются удобными.
После ее ухода Поля подошла ко мне с рисунком.
На нем были дом, четыре девочки и большой серый зверь рядом.
— Это кто? — спросила я, пытаясь улыбнуться.
— Волк, — серьезно сказала она. — Но не страшный. Просто большой.
У меня что-то оборвалось внутри с новой силой.
Потому что дети все чувствуют.
Даже если ты молчишь.
Даже если не знаешь, как говорить.
И, может быть, особенно — тогда.
---
Глава 8
Глава 8
Милана написала мне через неделю.
Номер был незнакомый.
Сообщение — короткое.
Это Милана. Простите. Нам надо поговорить.
Я смотрела на экран так долго, что буквы начали расплываться.
Почти не сомневалась, что Гордей использует ее для очередного захода.
Почти.
Но все же что-то в этой сухости, в отсутствии жалостливых слов, смайлов, оправданий заставило меня не удалить сообщение сразу.
Зачем? — написала я.
Ответ пришел не сразу.
Потому что он врет нам обеим. И потому что я боюсь.
Боюсь.
Вот это слово зацепило.
Не потому, что мне стало ее жалко.
А потому, что Гордей был не тем мужчиной, рядом с которым слово “боюсь” звучит случайно.
Мы встретились в маленькой кофейне возле частной детской клиники.
Нейтральное место.
Шумное.
С детскими колясками, мамами, ноутбуками и запахом молока, кофе и ванили.
Место, где никто не замечает чужие лица, если они не орут.
Милана пришла с ребенком.
Мальчик спал в переноске.
Я старалась на него не смотреть.
Но младенцы обладают почти физической силой притяжения, и взгляд все равно соскальзывал: крошечный нос, сжатые губы, темный пушок на голове.
Сын Гордея.
Меня это по-прежнему резало.
Милана села напротив.
Без макияжа она выглядела моложе.
И хуже.
Постродовая бледность, круги под глазами, волосы собраны кое-как. Вся дорогая девочковая гладкость, которую я заметила в приемном покое, ушла. Осталась женщина с трясущимися руками и слишком взрослым страхом в глазах.
— Спасибо, что пришли, — сказала она.
— Не благодарите.
Она кивнула.
Будто и не ждала тепла.
— Я знаю, вы меня ненавидите.
— Это не новость.
— И вы правы.
Я молчала.
Потому что не хотела облегчать ей задачу прощения ни каплей лишней человечности.
Милана опустила взгляд на сына.
— Я думала, у вас все давно мертво, — сказала она тихо. — Так он говорил.
Я коротко усмехнулась.
— А ты, конечно, особенная.
Она сжала пальцы.
— Да. Я так думала.
— И что теперь?
Милана подняла глаза.
— Теперь я поняла, что, возможно, тоже просто была функцией.