Я подумала.
Потом честно ответила:
— Иногда. Но не обязательно им станет.
У нее дрогнули губы.
— Я очень этого боюсь.
— Тогда воспитывай не наследника.
— Просто человека.
Она кивнула.
Потом неожиданно сказала:
— Спасибо.
— За что именно?
— За то, что не дала мне тогда утонуть в нем.
Я усмехнулась.
— Знаешь, иногда мне кажется, что я и себе-то это не до конца дала.
Милана посмотрела на меня внимательнее.
На лицо, на фигуру, на походку, на то, как я теперь стою в собственном теле.
— Нет, — сказала она. — Вы уже выбрались.
Я перевела взгляд на сына, потом снова на нее.
— Мы обе, — сказала я.
И это, пожалуй, было правдой.
Не дружба.
Не сестринство.
Но факт:
мы выбрались из одного и того же зверя разными маршрутами.
---
Глава 47
Глава 47
Осенью я вернулась к работе.
Не в роддом.
Не туда, где стены успели пропитаться слишком многим.
Я открыла небольшую частную практику сопровождения женщин после родов и при сложной беременности.
Сначала в кабинете при клинике знакомой.
Потом — шире.
Потом — с группами.
С лекциями.
С консультациями.
С тем, чего мне самой когда-то не хватало:
с пространством, где женщину не сводят только к функции родить и выдержать.
Я много говорила о теле.
О вине.
О послеродовом стыде.
О том, как опасно позволять мужскому ожиданию поселяться в себе как внутреннему приговору.
Иногда, рассказывая другим, я вдруг понимала:
я уже не просто выжила.
Я переработала это в силу.
Однажды после лекции ко мне подошла полная молодая женщина на седьмом месяце и сказала:
— Спасибо, что вы большая и красивая не “несмотря”, а просто так. Я никогда такого не видела у врачей.
Я улыбнулась.
Потом зашла в пустой кабинет и расплакалась.
Не от боли.
От позднего, горького счастья, что мое тело перестало быть только чьим-то аргументом.
Оно стало моим языком.
Моей биографией.
Моей правдой.
Вечером я рассказала об этом Даниилу.
Он слушал, стоя у плиты в нашем — уже почти нашем — лесном доме, где мы все чаще оставались на выходные, и жарил рыбу так сосредоточенно, будто это тоже часть строительства мира.
— И что ты ей ответила? — спросил.
— Что быть большой не стыдно.
Стыдно — жить в теле как в извинении.
Он выключил плиту.
Подошел ко мне.
Положил ладони на мои бока — большие, мягкие, настоящие.
Так спокойно, как будто именно здесь и есть самая естественная точка его прикосновения.
— Хорошая формулировка, — сказал тихо.
Я смотрела на него и думала:
вот так, наверное, и выглядит исцеление.
Не когда тебе сто раз говорят “ты красивая”.
А когда тебя трогают без капли снисходительности.
Как факт желания.
Как дом.
---
Глава 48
Глава 48
Гордей в тот год еще не исчез окончательно.