Тут Санек оглядел сидящих за столом хирдманов, отдельно задержав взгляд на тех, с кем делил палубу драккара и бревна плота, не исключив и бывших дикарей, а потом спокойно продолжил:

— А еще я помню, что в отличие от многих, Торд-скальд испил мед поэзии и теперь его устами говорят боги. Потому, когда говорит Торд, я молчу и слушаю, потому что полагаю достоинством не наличие у меня языка, а умение использовать его вовремя. Может поэтому у меня есть не только язык, но и удача. А у тебя, хирдман, я вижу, только язык и дурное воспитание. Однако из уважения к нашему ярлу, — вежливый кивок в сторону Кетильфаста, — К этому дому и столу, за которым я сидел еще дренгом, все-таки готов тебя выслушать. Говори, хирдман, что хотел, а потом и иди на свое место и не мешай больше уважаемым людям. Иди и используй свой рот для того, чтобы есть, хирдман. Думаю, что с этим ты справишься!

И сел на место, продемонстрировав всем, что, по его мнению, разговор закончен.

Народу понравилось. Зашла людям шутка.

А вот громиле ирония Санька не зашла совершенно. Еще бы. И простым хирдманом обозвали, и к неуважаемым причислили, и одернули, как собачонку. «Место!»

А ведь совсем недавно был Наддад вождем. Пусть и морским был, но ярлом.

Дураки редко становятся ярлами. Разве что по наследству и ненадолго. И Наддад немедленно доказал, что его попытка спровоцировать Санька — не только следствие выпитого, но и осмысленное желание самоутвердиться за счет непонятного паренька в таком красивом золотом шлеме, который куда лучше будет смотреться на таком, как он, Наддад.

Бывший ярл не стал орать и возмущаться. Он взял себя в руки и теперь суров и спокоен. Как минимум внешне.

— Мне безразлично, что думаешь ты, безусый, — неторопливо, тщательно выговаривая слова, произнес Наддад. — Куда важнее, что думаю я. А я думаю, что ты — щенок, возомнивший себя волкодавом и верящий, что золотой горшок на голове делает тебя грозным. И я готов доказать это, если ты не струсишь.

— Наддад! — рявкнул Кетильфаст. — Ты в моем доме и за моим столом! Сандар — мой гость и мой друг! Ты смеешь ему угрожать?

Наддад только ослкабился. Молча. А Санек снова встал.

— Прости, ярл, — произнес он. — Я не хочу омрачать наш праздник сварой между теми, кто вскоре будут стоять щит к щиту.

В пиршественном зале повисла тишина. Напряженная, наэлектизованная.

Санек был уверен: большинство восприняло сказанное однозначно: он пытается уклониться от драки. Пытается это сделать, при этом сохранив лицо. В какой-то мере.

Санек дал напряжению созреть и за мгновение до взрыва, продолжил тем же ровным тоном: