* * *

Через час всё было кончено. Бездушных, оставшихся внутри стен, добили или выгнали через пробоину прежде, чем аль-Хаттаб заложил её каменной баррикадой. Грубоватая работа на скорую руку, но камень держал.

Сидел я уже на обломке здания, бывшего когда-то табачной лавкой, судя по полуразбитой вывеске под ногами. Евсей торчал рядом, делал вид, будто вышел покурить, и действительно крутил в руках самокрутку, а Гаврила стерёг по-настоящему, штуцер наготове, глаза по сторонам. Утренний свет полз по руинам. Мне было наплевать на свет, на руины и на то, как я выгляддел со стороны, потому что рёбра горели, рот до сих пор был полон привкуса крови, и тишина после четырёх часов непрерывного грохота давила на уши так, что хотелось потрясти головой.

Василиса появилась из-за угла. Перевязанный бок, бледная до синевы, каменная пыль в волосах и на лице, рассечённая бровь, заклеенная пластырем, который уже промок. Она двигалась быстро, насколько позволяли раны, и выражение её лица я увидел издалека: стиснутые губы, покрасневшие глаза и прищур, словно она собиралась не то убить меня, не то расцеловать

С немалым усилием я встал ей навстречу, скривившись от боли. Голицына подошла, остановилась в шаге и ничего не сказала. Я видел, как дрожит её нижняя губа, как ходят желваки на скулах. Она замахнулась открытой ладонью, и я не дёрнулся, потому что заслуживал эту пощёчину. Однако рука её замерла в движении, повисела так секунду и медленно опустилась мне на плечо.

Через миг Василиса прижалась лбом к моей груди, вцепилась в остатки нагрудника, и плечи её затряслись. Она плакала беззвучно, стиснув зубы, и слёзы оставляли дорожки на каменной пыли, покрывавшей её лицо. Я обнял её, ощутив под руками худое тело, ходившее ходуном.

— Я думала, ты умрёшь, — её голос сорвался на хрип, и она ударила кулаком мне в бок, несильно, как ребёнок, которому не хватает слов. — Я видела свет. Я не знала, что это значит, но ты сказал «передай Ярославе», и я…

— Знаю, — ответил я, положив ладонь ей на затылок. — Знаю, Василёк…

Я держал её, как держал когда-то безутешную Астрид, когда та прибежала ко мне посреди ночи, потому что ей приснилось, что я не вернулся из похода. Тогда я тоже негромко утешал её и просто ждал, пока плач утихнет сам. Только Астрид было восемь, а Василисе двадцать один, и плакала она не от детского страха, а от того, что успела проститься со мной всерьёз и по-взрослому. Ей просто требовалось время.

Через минуту княжна успокоилась, отстранилась, провела ладонью по лицу, размазав слёзы вперемешку с пылью, шмыгнула носом и посмотрела на меня снизу вверх взглядом, в котором мешались обида, облегчение и злость.