Гидромантов у хозяина не водилось. Казённые караваны ходили с магами, и те посменно ослабляли встречное течение, отчего судно на излучине шло почти без потери хода; тамошние матросы на стоянках этим хвастались так, будто лично реку за глотку держали. Саратовский купец Мамонов на такое не тратился, поэтому Ёрш выгребал против воды сам, тяжело стуча, молотил винтами и за час проходил меньше, чем пеший по берегу. Команда это знала и ругаться давно перестала.

Работа была расписана и не менялась от рейса к рейсу. Дважды в вахту Юрий обходил палубу, проверял крышки люков и чалки, опускал в горловину мерную рейку и писал мелом на доске у надстройки, сколько она показала, а потом ручной помпой откачивал воду, которой на старой барже набиралось под настилом больше, чем полагалось. Открытого огня на наливной не терпели вовсе. Курить уходили на буксир, в железный кожух за трубой, и водолив Игнат Ефимович Сурков, мужик лет пятидесяти с перебитым носом и вечно простуженным горлом, за папиросу на палубе бил в дыхалку, не разбирая, кто перед ним.

Вахту ночью стояли по четыре часа. Юрий брал вторую и привык, что за это время на реке не случается ровно ничего: чёрная вода, редкие бакены, огни встречного, собачий лай, если берег с деревней близко. За семь суток караван потерял день на косе ниже Чёрного Яра, где головной буксир сел носом в песок и снимался до самой темноты, и ещё половину дня простоял, пропуская вперёд княжеское судно, у которого имелось право первого прохода.

Ужинали в кубрике, кашей с солониной и чаем из закопчённого чайника, который на ходу подвешивали на крюк, чтобы не ездил по столу.

Что везут, знали все. Груз был бакинский, взятый в Астрахани прямо с перевалки, и по накладной шёл казанскому купцу; накладную Терентий, старший из матросов, читал сам, пока водолив расписывался.

— Не дойдёт наша нефть до Казани, — Терентий отставил кружку и вытер губы ладонью.

— Это тебе кто сказал? — отозвался Митяй с верхней койки.

— Никто. Сам слышал, — Терентий понизил голос и оглянулся на дверь с удовольствием человека, который выкладывает чужую тайну. — Я при погрузке в конторе стоял, ждал бумаги. Хозяин с приказчиком говорили за перегородкой так, будто меня там и не было. Тот и говорит: гнать надо быстрее, потому что дальше это пойдёт в Угрюм. Великому князю, то бишь.

В кубрике сделалось тихо, потом Кузьма засмеялся и полез за чайником.

— Померещилось тебе.

— Мне и в прошлом году мерещилось, — не обиделся Терентий. — По бумаге всё чисто: бакинское, куплено в Астрахани, везём в Казань. Вот только дальше бумага молчит, и куда купец это перепродаст, знает один только он.