—Проведи нас к князю , — обронил я. —Он нас ждёт .

Голоса я не повышал.Императорская воля не нуждается в громкости, она вообще ни в чём не нуждается, кроме приказа. Мужчина отступил раньше, чем понял, что сделал. Затем махнул рукой и охрана разошлась, поглядывая на начальника. Никого не тронули пальцем.

Адель Рустамович лежал в спальне при задёрнутых шторах, и первым, что я увидел, была его рука на одеяле, сухая и жёлтая, с проступившими костяшками. Знаменитые его чётки из чёрного янтаря лежали рядом. Он их не перебирал, просто не имел достаточно сил для этого.

Что с ним, я узнал, стоило Светову коснуться князя. Лекари называли это гемолитической желтухой и растолковывали просто: кровь убивает сама себя. Полгода тело разрушало собственные красные тельца быстрее, чем успевало делать новые. Отсюда и желтизна, и то, что человек, у которого ничего не болело, под конец не мог ни поднять руку, ни говорить.

Георгий, недавно подобравшийся вплотную к границе ранга отделявшей Магистра третьей ступени от Архимагистра, приступил к делу.

Целительство такого уровня — незабываемое зрелище, и оно стоит того, чтобы смотреть не отрываясь. Светов опустился на колени у постели больного и положил обе ладони старику на грудь. Комната переменилась раньше, чем он закрыл глаза. Воздух загустел и загудел на низкой ноте, от которой заныли зубы, а пламя в лампе вытянулось в белую нитку и легло набок, хотя окна стояли закрытыми наглухо.

Следом хлынул свет.

Выступил он не из ладоней, а из-под них, изнутри, и был тёмно-красным, как уголь под слоем золы. Сквозь кожу проступила вся сетка сосудов, до последней нитки на висках и на кистях, и по ней от груди к рукам и ногам двинулось живое зарево. Тело светилось насквозь. Рёбра проступали внутри этого свечения чёрными полосами, и под ними было видно, как работает сердце.

Первые полчаса свет держался мутным, с жёлтой подпалиной по краям. Потом Светов принялся выжимать болезнь наружу, и она пошла. На коже выступила испарина цвета ржавчины, в комнате запахло горячим железом, и старуха-домоправительница трижды меняла под хозяином полотенца и уносила их, не глядя.

Стоило это дорого по энергии. К исходу тридцати минут гул сел на полтона ниже, зарево задрожало и стало рваным, а пот шёл у Георгия по вискам, как у грузчика в конце смены. Дважды он просил воды, и его поили из кувшина, потому что рук он так и не снял. К концу часа у него пошла носом кровь; он мотнул головой, стряхнул её на пол и работать не перестал.

Кончилось всё разом. Свет схлопнулся внутрь, темнота ударила по глазам больнее, чем било зарево, и в тишине сделалось слышно, как трещит фитиль. Больной задышал ровнее, потом глубже, потом закашлялся, и это был первый живой звук, который он издал.