— Слушайте внимательно. Я прибыл сюда, чтобы спасти моего человека, которого Фонд захватил и пытал. Охрана ликвидирована, персонал мёртв, руководство бежало. Вы свободны.

Повисла тишина, затем раздались неуверенные возгласы. Сухопарый мужчина из первого барака выступил вперёд:

— Нам уже обещали свободу однажды, — его голос был полон горечи. — А вместо неё мы получили кабалу. Почему мы должны верить вам?

— Потому что у вас нет другого выбора, — ответил я прямо. — Но я не заставляю вас идти со мной. Можете разбрестись по лесам или вернуться в долговые тюрьмы, откуда вас выкупил Фонд. Правда, не удивлюсь, если они найдут вас снова. Фонду не нужны свидетели. Я предлагаю другое — защиту и дом в моём поселении. Честную работу, честную плату и уважение.

К сухопарому присоединилась крепкая женщина средних лет:

— Красивые слова. И что от нас потребуется взамен?

— То же, что я требую от всех своих людей, — я оглядел освобождённых. — Трудиться на благо общины, соблюдать правила и защищаться от врагов, если потребуется. Никаких «экспериментов», никакого рабства. Можете быть уверены, я видел, что они делали в медицинском крыле. Я не имею с этим ничего общего.

Тут вперёд выступили освобождённые из карцера люди. Они подтвердили мои слова, рассказав, как мы уничтожили охрану и разбили их кандалы.

Толпа заволновалась, и среди рабочих началось обсуждение. Постепенно недоверие сменялось надеждой. Моя прямота и отсутствие сладких обещаний, похоже, производили более сильное впечатление, чем цветистые речи вербовщиков Фонда.

Внезапно из толпы раздался крик:

— А что насчёт стукачей? Вы знаете, что среди нас есть предатели?

Пожилая женщина указала на плотного мужчину, стоявшего в стороне:

— Вот Семён из нашего барака. Он докладывал охране о каждом разговоре, о каждом недовольном. Из-за него троих забрали, и мы их больше не видели.

Из другой группы рабочих выступила молодая женщина с длинным шрамом через всю щёку:

— У нас тоже есть такой — Василий, — она кивнула в сторону тщедушного мужчины с бегающими глазами. — Лижет сапоги охранникам, а по ночам щупает девчонок, когда думает, что все спят. Если кто жаловался — на следующий день оказывался в карцере.

Семён попытался что-то возразить, но его слова потонули в гневных выкриках. Василий даже не пытался оправдываться — только втянул голову в плечи, словно ожидая удара.

Я слушал обвинения и видел, что они не голословны. Слишком много конкретных фактов, слишком искренний гнев. Один из рабочих рассказал, как Семён выдал охране их разговор о побеге, в результате чего организатора забрали в медицинское крыло. Другая женщина со слезами описывала, как Василий донёс на её брата, когда тот пытался спрятать кусок хлеба для больной сестры.