— Что скажешь, Петро? — с интересом посмотрел на меня Платов.

— Что скажу? — переспросил я, вставая и одергивая черкеску. — За здорово живешь не пойду — вот вам мой сказ. Мне свой отряд кормить чем-то надо.

— Это откуда ж у тебя отряд взялся? — насмехаясь, спросил Белый.

— У него под рукой пять тысяч туземцев, — мрачный Дюжа был, как всегда, точен, он даже знал, что людей у меня прибавилось на берегу Ганга. — Считай, половина всего нашего Войска

— Ничо се! — присвистнул Белый. — Да у нас тут новый атаман завелся. Как вошка. А на круге был⁈

Опять началось перешептывание. Платов мрачно пускал вверх табачные кольца из трубки.

— А мы енту вошку к ногтям — и щелк! — выдал какой-то шутник из молодых.

Я не выдержал и огрызнулся:

— Цапалка не отсросла, полковник! Есть что мне сказать, можем прогуляться за лагерь.

— Да я тебя!..

— Тихо! — прикрикнул атаман. — И сколько ж ты хочешь, Петя? — прозвучал правильный вопрос, заданный спокойным, даже скучным тоном.

— Пополам! И усиление мне давайте из маратхского балласта — из тех, на кого надежды нет в будущем бою.

— А харя у тебя не треснет, сотник? — не унимался Белый.

— Десять лакхов серебра мне привезешь, — резко подытожил Платов. — Миллион рупий!

Полковники радостно загомонили, заспорили, осилю я такую сумму или нет. Начали пересчитывать в рубли. Получалось плохо.

Мне же оставалось лишь понуро кивнуть. Новый рейд в неизвестность, да вдобавок нехилая такая нагрузка в виде финансовых обязательств… Радовало одно: можно и в Рохилкханд завернуть, новыми людишками из партизан пополнить свои ряды, да и проводниками буду обеспечен, советчиками, прочей помощью. То-то Фейзулла обрадуется…

— Ты, Петр, не тушуйся, — приободрил меня Дюжа после совещания. — По моим сведениям, англичане раньше требовали у махараджи Ауда 76 лакхов отступного, а когда он не справился, отобрали у него многие владения и посадили в них своих резидентов и фискалов. Пройдешься гребнем по их крепостицам и поотбираешь все, что они с населения собрали. Бежать им некуда — на Ганге вот-вот появятся наши канонерки.

Я посмотрел за реку. В лучах заходящего солнца, в дымке и облаках вдали прорисовывались контуры Гималаев. Сколько они повидали человеческой суеты у своих подножий?

Грабь награбленное — вот какую идею родила наша войсковая верхушка. А я, значит, стану главным экспроприатором…

Поблагодарил за совет, и оглянулся на шатер. Ждал, что Платов позовет сказать напутственное слово. Но он не позвал.

И как это понимать? Он сделал свой выбор в пользу полковников, а на мне поставил крест? Умом я его понимал: полковники — это сила, это становой хребет войска, а я действительно мелкая сошка с этой точки зрения. Увы, такова доля атамана — жертвуй малым, чтобы сохранить большое.