* * *

Дон Ругер был в жопу пьян и трезв, как раскаленное стеклышко. Полубезумные внимательные воспаленные глаза пылали на потемневшем истощенном лице, добавляя тревожной трагичности и заодно сверля мне переносицу. Такое состояние смешанной трезвости и опьянения я видел не первый раз и понимал, что ему глубоко посрать на ту проблему с застрявшим караваном из-за устроенного им взрыва в джунглях. Он попросту откупился от караванных лидеров и тут же забыл о них. В паре шагов от нас на утоптанной земле корчился какой-то вставший у меня на пути хреносос со сломанными руками, над которым склонилась пара мало похожих на медиков мужиков, но дону Ругеру было плевать и на них. Хотя сейчас ему прямо на глазах становилось лучше, а в больных зрачках появлялось все больше осмысленности. Тогда как несколько минут назад там, в омутах его налитых кровью глаз, плескалось лишь безумие и абсолютно тупая безнадежная ярость — а какими еще могут быть злоба и месть, если они направлены против тупых обезьян? Это то же самое, что ненавидеть всех тигров, если один из них сожрал твое дитя — даже мучительно подыхая от твоих рук, тигры не поймут, не проникнутся, не ужаснутся, а просто сдохнут, сами не зная за что. Он отомстил — и понял, что зря напрягал жопу и, по сути, обосрался. Но вот сейчас… сейчас он быстро приходил в себя, попутно сменив вялый заказ новой бутылки на куда более властный и бодрый приказ подать сюда побольше крепкого кофе. Он быстро трезвел и расцветал той самой правильной жесткой гоблинской злобой, что на этот раз была направлена в нужную сторону и на правильных упырков. Оторвав взгляд от моей уже начавшей чесаться переносицы, он опустил его на лежащие перед ним тяжелые обезьяньи дробовики. Покивав, постучал по ним пальцами:

— Я оставлю их себе.

— Если купишь, — ответил я, сидя в стоящем перед ним удобном плетеном кресле и баюкая в руках тяжелую глиняную кружку с остатками кофе.

— Эй! — отлипнув от стены, уже седеющий крепыш в белой влажной майке качнулся в мою сторону. — Думай, с кем разговариваешь! Это дон а-а-а-а, мерде! Пута! Пута! — закрутившись, он схватился за рассеченный брошенной кружкой лоб и рухнул на колени. — Дерьмо! Убейте ублюдка! Убейте этого сраного…

— Заткнись, — едва слышно велел дон Ругер, и вопли крепыша как отрезало.

Хотя он позволил себе еще один короткий глухой стон, после чего его вывели в сад.

Мы находились на задней более чем просторной веранде с толстыми бревнами колонн и полом из плиток прохладного дикого камня. Многочисленные растения увивали колонны и заткали все пространство, надежно отсекая лучи уже поднявшегося солнца и сохранив ночную прохладу. Сад я видел мельком, но успел заметить десятки развешанных на деревьях птичьих клеток.