— Короче говоря: карта — дерьмо и нихера не стоит, но вроде как семейная реликвия…
— А ты часом не охе… — осекшись, он чуть подумал и рассмеялся. — А ведь ты прав. Моя карта скорее сентиментальная штука…
— И один хер у тебя нет детей, так что и передать некому…
— Вот дерьмо…
— Ты медок свой хавай, — я кивнул на вынутую из рюкзака такую же банку, но с заживо утопленными в ней различными орехами. — Хавай дары машрабов.
— Вункс!
— Да!
— Эту банку тоже забирай.
— И сразу идти на хер?
— И сразу вали к здешнему повару и вели ему в темпе пожарить четыре здоровенных стейка. По два на поднос. Пусть добавит к ним по несколько початков маиса, всяких там стручков фасоли и перца и прочую подкопченную жвачку. И гуакамоле побольше! Не забудь про лепешки.
— А энчиладу, сеньор Гарри? Они уже начали ее подавать!
— Тройную порцию, — кивнул Гарри. — И пошустрее!
— За двойную порцию меда я мухой бешеной метнусь! Ох и крепко же хер у меня стоять будет!
— Не факт, — пробормотал я, глядя в кружку. — Ой, сука, не факт… Раз твоя семейная реликвия так же свята, как сиськи несуществующей жены… где мне найти нормальную карту?
— Да, считай, в любом из магазинов Клериатиса. Я там пару разных копий прикупил.
— Нахрена, если своя есть?
— А копии куда лучше, — признался Гарри. — И покрасивее.
— Так дай на копии взглянуть.
— Я их сунул в семейный резной тубус, и теперь они тоже того…
— Семейные, сука, реликвии?
— Вот умеешь ты мужика в краску смущения вогнать, да? Что в тубус сунуто — то свято. Никому показывать нельзя.
— Тебе сколько лет, Гарри?
— Сорок шесть.
— М-м-м….
— А тебе?
Я пожал плечами:
— А хер его знает.
— Ну, выглядишь моложе меня.
— Те ревуны…
— Аулядорес мальвадос дель боске де лос хиханте негрос…
— А?
— Злые ревуны из леса Черных Великанов…
— Обезьяны? — осенило меня. — Вы боитесь обосранных макак?
— Не просто макак, Оди. Обитающие там стаи слишком умны. Слишком сильны и быстры. Да они во всем, мать их, «слишком» — даже в количестве швыряемого на машины и головы говна! Таких умных зверей просто не бывает. Но обычно они на нас внимания не обращают. Но если на дорогу упадет одна из громадных веток, то… о путамерде… даже думать об этом не хочется.
— Что не так с веткой?
— Все так, если эта хрень отпала и рухнула. Но если, скажем, ударила молния и отщепила нехилый кусок ветки, который отломился и повис, перекрывая всю дорогу, как гигантская и еще живая штора… все… эстамос эн проблемас… мы в жопе.
— Для обезьян есть разница?
— И еще какая. Тронешь — заревут. Тронешь еще раз — огребешь ливень из дерьма, камней и палок. Рубанешь — и они атакуют. Рубщиков убьют наверняка. Дохнут десятками от автоматного и винтовочного огня, но смерти будто и не боятся. Звери себя так не ведут, Оди! А вечером и ночью ревуны свирепы просто так — могут напасть в любой момент. Там уже не массовая атака будет, а скорее выборочная. Но тебе мало не покажется, когда поймаешь горлом брошенное лассо и тебя подвесят над дорогой, а затем с еще дергающимся поступят как с праздничной пиньятой…