Хрупкая Богиня потупилась и даже нахмурилась.

Алексею сразу подумалось:

«Странно, что свет не померк», — и тут он услышал ее голос.

— Почему ты убрал винтовку? — неожиданно спросила богиня из космоса.

От мелодичного тембра ее голоса Алексею и вовсе поплохело. Он поймал себя на мысли, что хотел бы подарить этому совершенству все цветы Земли, да и свою душу в придачу, если бы ее взяли. Наверное, по дурости, но почему-то представилось: вот если бы ее в этом одеянии на коньках выставить в центре ледяного катка где-нибудь в Японии, наверное, этого было бы достаточно, чтобы получить максимальное количество баллов без всяких там тулупов, лутцев и акселей.

Собрав все силы, он все же нашелся и сказал, как чувствовал, пожимая плечами:

— Убей меня, если тебе так надо, но я не буду в тебя стрелять.

Было заметно, как это высказывание, словно ветер, колыхнуло девушку. И тряхнув копной великолепных волос, словно отгоняя наваждение, она в два прыжка, будто кошка, сшибла Алексея с ног, упав на него, и приставила кинжал к горлу. И опять она сказала необычное, прежде всего для себя:

— Постой, что ты делаешь?

Парень улыбнулся, словно кинжал ей в сердце вонзил. Лишив тем самым воли, дернул плечами и с придыханием, смотря прямо в глаза, сказал:

— Ничего крамольного. Перед смертью обнимаю самую красивую девушку во всей вселенной.

Татаки прерывисто вздохнула, хохотнув, и принялась, слегка отстранившись, разглядывать Алексея.

— Да ты не обнимаешь, ты держишь руки на моей попе, сумасшедший.

Парень покраснел, но при этом твердо посмотрел в глаза.

— Ой, извини, само получилось, — и переместил руки на талию этой невероятной девушки, подумав: «Как хорошо, что я лежу! Ведь теперь я точно понимаю выражение сногсшибательная красота».

— А у нахала есть, чем выкупить свою жизнь? — как-то незло, скорее даже игриво спросила сорок вторая и слегка надавила на кинжал.

— Есть, конечно, — коротко сказал Алексей, все так же лучезарно улыбаясь, совершенно не обращая внимания на царапину и крошечную каплю крови, выступившую на шее. Соприкасаясь с этой невероятной, великолепной девушкой, он не только чувствовал всепоглощающее возбуждение. Он ясно ощущал ее давнюю и самую сильную травму, хранящуюся у нее, как самая ценная реликвия, в виде двух сломанных кинжалов ее отца. Его даже посетило видение, щедро сдобренное густым туманом. Но он достаточно увидел: как мощный воин в прыжке всаживает свои кинжалы в какой-то огромный шар, а затем плачущую маленькую девочку-подростка, льющую слезы над обломками оружия своего отца и трогательно прижимающую их к груди. А еще он… нет, не увидел, а очень хорошо осознал, до боли диафрагмы прочувствовал всю глубину безвыходной пропасти, в которую угодила эта группа, провалившая охоту на него самого.