в Париже в 14-м году. Августейший брат на манёврах послал Никса выразить артиллеристам своё неблаговоление. Тот, как водится, вздумал повысить на генерала голос. Ермолов, экий богатырище, смерил мальчишку тяжёлым взглядом и бросил: «Ваше высочество слишком молоды, чтобы кучиться, а я сед, чтобы слушать». Не это ли причина взаимной неприязни? Не месть ли со стороны государя? — Я тебя уверяю, что нет, — Бенкендорф легко понимал ход мыслей друга. — Любви между ними, конечно, быть не может. Ибо Ермолов друг Константину, а Константин в деле заговорщиков по уши. Но государь умеет обуздывать свою неприязнь. Научился. А вот Алексей Петрович, как доносят из Москвы, нет. Его послушать, так все дураки… Воронцов почти рассмеялся: правда, из писем так и выходило. — Конечно, он не должен Паскевича «Ванькой» называть. Но неужели государь думает, будто Ермолов соучаствовал… — Пять маршей до столицы, сам прикинь, — кивнул Бенкендорф. — Открыл бы границу, ушёл бы за лаврами. Войска Кавказского корпуса его бы поддержали. Император Стены! Граф задумчиво кивнул. В Ермолове опасаются честолюбия, древнеримских замашек. Считают, будто он мнит себя новым Бонапартом. Может, и правы. Но ему-то, Воронцову, что делать? Доверять таким, как Трузс? Палатка командующего продувалась сквозь поднятые пологи. Июль. Пекло. Когда Бенкендорф передал другу предложение возглавить осаду Варны, тот был счастлив. Теперь навалились дела. И старые, по управлению наместничеством, и новые — по осаде. Минутами не рад, что взялся. — Ты посмотри на неё, — Воронцов отогнул матерчатый край так, что стали видны укрепления Варны. — Чудесный город. Шурка был согласен. Разорять не хочется. Тем более в такую погоду. — Наши наладились бить по минаретам, я запретил. Люди спасаются. Варну не брали ещё ни разу. Девственница. Войти в неё — всё равно что без спроса хозяев проникнуть в сераль. А между тем не турки здесь живут, не их земля, не их город. Белый с красными черепичными крышами, с куполами мечетей, с бесчисленными лестницами и арочными переходами. Весь в цветах. В одуряющем аромате роз. И природа щедрее, лето дольше, чем у нас. Оттого изобилие льнущей к ногам зелени. И вода — бирюзовое стекло, быстро уходящая в глубокую синеву, аж глазам больно. Особенно хороша по отмелям. Будто на блюде. Эти-то отмели и не позволили флоту адмирала Грейга подойти к крепости и начать осаду с моря. — Коварно тут всё, — усмехнулся Михаил. — Для мира. Не для войны. Помнишь про нимфу Цирцею? Того и гляди, разнежимся, превратимся в