По мере объяснений лицо светлело. «Своих неприятелей знаете?» Кивок. «Чем ответите?» — «Ещё скважин пробью». Тогда ли Никс решил поручить Воронцову осаду? 19 августа наши наделали глупостей. Государь и наделал, кто же ещё? Не терпелось. Пусть посмотрит на результаты. Посчитает в головах. Да, и, главное, незачем было доверять команду поляку, пусть и личному адъютанту, полковнику Залусскому, которому дали для разведки боем несколько эскадронов конных егерей и два батальона пеших. С моря корабли Грейга мешали туркам подойти, так они пожаловали по сухому пути и встали целой армией напротив крепости. Вот что такое промедление! Залусский должен был всего-навсего прощупать границы их лагеря. Наскок — отскок. Сколько Шурка сам таких делал! Зла не хватало смотреть. Чуть подзорную трубу под ноги не кинул. Постыдился государя. Зато тот на чём свет ругал беднягу-полковника: промедлил отступлением, не собрал людей, запутался, отходя, в кустарнике. Подставил головы своих под сабли мигом выскочившей турецкой конницы. А офицеры… Да, офицеры молодые, необстрелянные. И солдаты гвардейской пехоты, сколько ни тренируй, а всё в первом деле. — Что это? Что! — Никс едва не топал ногами. — Где это видано! Кто их учил?! Сам же и учил. На манёврах в Красном Селе. Но война — не манёвры. Александр Христофорович сохранял непроницаемое лицо. Только обронил: — Прошу заметить, люди, под пулями не бывавшие. — Да они поиск совершить не могут! — Могут… при хорошем командире. Государь воззрился на Бенкендорфа, аж глаза из орбит полезли. — Ах, раз вы хороший командир, то поезжайте, подберите их и завтра повторите манёвр. «Сие не манёвр». Но возражать не стал. Поехал. Егеря чуть не плакали. Убитыми более половины батальона. Сказал Залусскому пару ласковых. — Почему оставили пехоту без прикрытия? Сами ускакали с кавалерией? Для вас те, кто на двух, а не на четырёх ногах, не люди? Вместо растерянности и стыда в глазах полковника плеснулась ненависть. На мгновение. Но Бенкендорф заметил. Зря государь им доверяет. Бросят и ускачут. Сарматы хреновы! В довершение ко всему было потеряно ещё и полковое знамя. Это известие совершенно раздавило императора. — Я не считаю возможным завтра повторить атаку, — прямо сказал Бенкендорф, когда тот собрал в палатке совещание. — В батальонах господствует дух уныния. Младшие офицеры потрясены поражением. Турки будут нас ждать, а людям трудно сражаться на земле, где лежат тела их же вчера убитых товарищей. Государь помолчал. — Когда на то пошло, то и вовсе надо бы