На имени палата шевельнулась вся разом. Второго июля пятьдесят первого года Мазовша пришёл к Москве внезапно. Сторожи его не упредили вовсе, отец был в отъезде за Волгой, в городе сидели мать, митрополит Иона и рать, какую успели собрать. Посад выгорел за один день, весь. Ночью татары ушли сами, никем не гонимые, и почему ушли того до сих пор не знает никто.

Летописец записал: скорая татарщина. Сгорело за день, кончилось за ночь.

Люди, сидевшие в этой палате, все были тогда в городе или под городом. И вот им сказали, что этот человек снова идёт к Оке. А до этого его перенял на перелазе семнадцатилетний сопровитель, которого потом вынесли без памяти.

Первым заговорил Ховрин, и заговорил про деньги. Это правильно, деньги вперёд.

— Государь, рать нынешним летом на Вятку ходила и пришла ни с чем.

— Знаю, — сказал отец.

— Корм тот съеден. Подводы под вятское дело брали по московским станам, и станы теперь стоят пустыми. Хлеб новый ещё на полях. Сколько дашь дней, столько соберу, а больше не будет.

— Сколько соберёшь за два?

Ховрин подумал недолго. Он такие вещи держит в голове готовыми.

— Двор кормить могу неделю. Ежели с городовыми и с посошными, то четыре дня. Дальше кормиться на берегу, у своих.

— Кормиться на берегу, — повторил Оболенский. — На берегу и без нас голодно.

Василия Ивановича Оболенского за пятьдесят. Он брал Галич в пятидесятом, после чего Шемяка потерял удел. И в том же году он один из всех сидящих разбил татар в чистом поле, на Битюге. Не отбил от стены, не перенял на переправе, а разбил в поле. Конечно не один, а с княжеским воеводой Константином Александрович Беззубцевым, который скорее всего реально и командовал в том бою.

Но сейчас он был единственный в этой палате, кто имел право говорить то, что сказал.

— В поле со степью не становятся, государь, — сказал он. — Я становился. Мне повезло, и второй раз я на такое везение не пойду и другим не советую.

— Ты их побил, — сказал Басёнок от окна.

— Побил. И скажу тебе, Фёдор Васильевич, почему побил. Оттого что они нас не ждали. А кабы ждамши, я бы тебе сейчас этого не рассказывал.

Он повернулся к отцу.

— Города надо держать. Кашира, Коломна, Серпухов. За стены их не пустим, за стены они и не полезут, они стен давно не берут. Пожгут по волостям и уйдут. Полон, Бог даст, отобьём на возврате, а не отобьём, так выкупим. Выкупали и раньше.

— Дорого выкупали, — сказал Ховрин.

— Дешевле рати.

Вот тут мне стало нехорошо, и нехорошо по-особенному. Оболенский говорил наполовину моими словами. Всё, до чего я дошёл сам, что в поле степь боя не примет, что берут её на воде и на возврате, он знал не хуже меня. Он это знал руками, на Битюге.