Он смотрел на меня и думал, и надо сказать что недолго.
— Двоих, — сказал он, — двоих дам. Микулу не проси, Микула мне самому нужен.
— Не прошу.
— Ну и ладно. — Он повернулся к Шетневу. — Ондрейку да Гридю пошлём. Скажешь Микуле завтра.
Вот и всё.
Он отдал мне то, чем не надо гордится, и отдал легко, потому что для него это мелочь. Мастер остаётся при нём. Состав, которого нет на бумаге, остаётся у него в голове. А двое мальчишек ничего не стоят и наделать их можно ещё сколько угодно.
Я же думаю иначе. Сорокалетнего с именем и с зароком не переучишь. Он уже знает, как надо, и знает верно. А двадцатилетнего переучишь.
Про то, что литьё мне нужно только на тюфяки, а тысяча стволов у меня будет кованая, за столом не было сказано ни слова.
Мастер останется в Твери. Я увезу двух мальчишек.
Глава 11
К Микуле еще раз пошёл на следующее утро, сразу после заутрени.
Руно с Федором довёзли меня до тына и остались при конях. Дальше я шёл через двор один. Разговор нужен был без свидетелей, и мои это хорошо поняли.
Плавки в этот день не было. Горн стоял холодный, и от него шел тот же запах что и вчера. Под навесом сушилась форма, укрытая рогожей, и под ней держали слабый огонь. Мужик сидел рядом на чурбаке и подкладывал по одному полену, не глядя. Он делал это, наверное, третью неделю.
Микула вышел ко мне от ямы, вытирая руки.
— Здоров будь, государь.
— Здравствуй, мастер.
— Наслышан я, чего ты вчера у князя просил.
— Наслышан, значит уже всё знаешь.
Он усмехнулся в бороду, в прожжённое место.
— Двор мой, а языки не мои. Мне к утру трое рассказали, и всякий по-своему.
Дальше он молчал и ждал, и я понял, что первым говорить придётся мне. Мне это было неудобно, но правильно. Мастер у себя дома, а я в гостях.
— Ставлю зимой в Москве избу, — сказал я. — Оружейную. Своё дело, при казне. Кузнецы у нас есть, а лить некому. Дай мне человека, кто в этом чего-то стоит. Кого сам назовёшь, того и возьму.
— Куземку возьми, — сказал он сразу.
Он это решил ещё до меня, ночью или утром, и ждал только, когда я договорю.
— Кто таков?
— На мехах старший. Двенадцатый год у меня. Плавку ведёт сам, металл чует, руки честные. Пьёт два раза в год, на Рождество и на Пасху, и оба раза по недели, — он подумал. — Ну так и ты его в эти дни и не трогай.
— Добро.
Он посмотрел на меня внимательно. Он ждал, что я стану выбирать, а я не стал.
Я и не мог. Сам же вчера сказал при всём столе: кого назовёт, того возьму. Слово это стоило мне ровно ничего, пока его говорил, и возможно дорого обойдется теперь.
— Только ты выслушай сперва, чего мне надо, — сказал я. — А после назовёшь снова. Может, того же, а может, другого.