Шатёр стоит на высоком месте над поймой Оки, и внутри него лежит семнадцатилетнее тело, которое дышит, но не помнит своего имени. Снаружи поют полтораста мужских голосов, вполголоса, сдержанно, как поют над больным или над спящим. Пение доходит до того места, где вставляют имя, и звучит оно непривычно, архаично, с чистым ятью и полным оканьем. Потом тишина, шорох полотна, и над лицом наклоняются двое: старик с бородой, надвое от которого пахнет железом и потом, и сухонький простоволосый, руки которого пахнут полынью. Старик спрашивает тихо, и в его голосе стоит столько, что ответить невозможно. Тело отвечает само, чужим голосом, чужим выговором, тем самым, который исследователь двадцатого века реконструировал в статьях и за который его ругали на учёном совете.

Этот человек — Иван, соправитель слепого отца, наследник, которому обещаны земля и власть, но пока что только конь под седлом и стрела в чужой спине на скаку. Он привык защищать, потому что четырнадцать лет — уже не отрок, а воин, который подставит грудь под татарскую стрелу наравне с отцами. Он привык быть нужным, потому что на двоих с отцом держится страна, где усобица кончилась ядом в курице, а новая война ждёт своего часа за рекой. Но в этом теле теперь другой — тот, кто знает, как сложится всё впереди, кто считал вёрсты не конём, а автобусом, кто записывал песни старух в клёнчатую тетрадь и копал чёрные линзы пожаров, которым ещё пятьсот лет лежать в земле. И этот другой молчит, потому что молитва о здравии, которую слышал он из-под полотна, услышана — только не так, как просили....