— И сидите тихо, — договорил дядя, — до времени.

Человек его написал.

— «До времени» вычеркни, — сказал я.

Оба на меня посмотрели.

— «До времени» — это значит, что время будет, — сказал я. — Они его и станут ждать. Год ждут, два ждут, а на третий кто-нибудь решит, что оно пришло. Пиши: сидите тихо. И всё.

Дядя посмотрел на меня долго.

— Вычеркни, — сказал он.

Грамотку запечатали при мне, и повёз её мой человек, а не его. На это он ничего не сказал, но заметил.

Время до Успенья в Угличе я потратил их на дело.

Наряд угличский (наряд — всё огневое: пушки, тюфяки, зелье, ядра) велел свести на двор и пересчитал сам. Вышло шесть тюфяков и одна пушка подлиннее, все кованые. Из шести два негодных: обручи сели, казна пробита. Зелья двенадцать пудов, и половина слежалась в камень, потому что держали его в сыром подклете.

Ядер каменных навалено было много, и все они лежали одной кучей.

Митрей ходил за мной и молчал, а когда я велел раскатать кучу и смотреть по стволам, потом стал разбирать за час всё разобрали. Из шести стволам ядра подошли к трём. К прочим не подошло ничего, потому что те стволы, под которые их тесали, тут давно не стоят.

Стены мне показывал старик из городских, сторож при житницах. Он помнил осаду и рассказывал охотно, как рассказывают старики, у которых главное в жизни было один раз.

Били по этому вот углу и по воротам. Били неделю, и на седьмой день городня в двух местах села, и после этого отворили сами. Пушки были присланы из Твери, и при них был тверской мастер, а звали мастера, сказал старик, Микулой.

Митрей стоял рядом и слушал всё это до конца.

Он не сказал ничего. Он посмотрел на угол, где чинено, потом на меня, потом опять на угол.

Я тоже ничего не сказал.

Пятнадцатого отстояли обедню в Спасе.

Народу набилось столько, что стояли на паперти и во дворе. Пост кончился, и это чувствовалось в церкви ещё до отпуста: люди стояли весело.

Дядя стоял открыто, на своём месте, впереди, и весь город его видел, и к этому привык. Приставов при нём в церкви не было.

Стол был скоромный, первый за две недели. Подали баранину, гусей, молочное, масло коровье, яйца. Люди ели молча и много.

Наместник сидел довольный, и было ему отчего. Государев сын приехал, всё нашёл в порядке, службу похвалил, о недоимках не спросил.

Выехали шестнадцатого поутру.

Кони были угличские. Дядя провожать меня не вышел, и я его об этом не просил.

Уже на выезде, за посадом, Митрей поравнялся со мной и спросил, чего он, видно, хотел спросить всё это время.

— Государь. А те пушки, что тут стены били, где они ныне?