Я замерла. Рука с оставшимися семечками дрожала. Глаза наполнились влагой — не от грусти, нет. От чистейшей, концентрированной милоты, которая захлестнула меня с головой.

Мама-белка внимательно изучила меня. Потом перевела взгляд на своих детей. Потом снова на меня. И, видимо, решив, что я — безопасный крупный зверь, повела малышей прямо к моим ногам.

— У неё бельчата, — почти беззвучно, одними губами произнёс Эян. — Бельчата, блять. Я сейчас реально разревусь, Саймон. Я не шучу. У меня щиплет в глазах.

— Тш-ш-ш, — Саймон тоже перешёл на шёпот, но в голосе был трепет. — Не спугни.

Я медленно опустилась на колени прямо в траву. Джинсы тут же промокли от росы, но мне было плевать. Я протянула руку с семечками, и один бельчонок, самый храбрый, подкатился прямо к моим пальцам. Я положила семечку перед ним. Он схватил её и тут же уронил. Попытался снова. Снова уронил. Его братья и сёстры подтянулись ближе.

Хасан сидел под сосной и смотрел. Его лицо потеряло обычное жёсткое выражение. Он выглядел... растерянным. Будто впервые в жизни увидел что-то настоящее, невозможное.

Бельчата, осмелев, карабкались прямо на меня. Один застрял в складках свитера и возмущённо пищал, пока второй деловито обследовал рукав, а третий пытался забраться по джинсам вверх, но соскальзывал — лапки ещё слабые. Я протянула руки, подхватила его, поднесла к лицу. Он посмотрел на меня круглыми глазами и чихнул. Крошечный, мокрый чих.

И я не выдержала. По щекам потекли слёзы — беззвучные, светлые. Я смеялась и плакала одновременно, уткнувшись носом в пушистую макушку бельчонка.

Эян отвернулся — плечи дрожали. Кажется, он всё-таки разревелся. Саймон деликатно делал вид, что не замечает. У него у самого глаза подозрительно блестели.

Хасан просто сидел неподвижно. Смотрел на меня — на коленях в траве, с бельчатами, со слезами на щеках, в свитере Эяна, под лучами солнца. Его руки были сжаты в кулаки. Не от злости. От чего-то другого.

Мама-белка тем временем пересчитала потомство, забралась мне на колено и требовательно тронула лапкой мою руку — мол, семечки ещё есть? Я протянула ей последние. Она взяла, кивнула — ей-богу, кивнула! — и увела семейство обратно в орешник.

Бельчата уходили нехотя. Один всё время оглядывался. Я махала им вслед, всё ещё улыбаясь сквозь слёзы.

Последний, тот самый храбрый, ещё раз оглянулся на меня, прежде чем нырнуть в заросли. Мама-белка увела их всё дальше, и вскоре только покачивающиеся ветки напоминали о том, что здесь только что было маленькое чудо.

Я осталась на коленях в траве. Ладони пустые, но всё ещё тёплые от беличьих лапок. Джинсы мокрые от росы, в зеленоватых разводах от травы, волосы растрёпаны. На лице — улыбка вперемешку со слезами.