Впрочем это грубо. Неприлично и неадекватно грубо. И неуместно.

— А еще меня частенько зовут Аятолла, — продолжает Хан Автандилович с прежней печальной непринужденностью, — Вы вероятно это знаете. Но так меня зовут только те, кто со мною незнаком.

— Да, — говорит Вадим.

И он действительно очень хорошо понимает сейчас, что только человек совершенно уж посторонний и чужой, никогда не слышавший этого мягкого печального голоса, никогда не видевший трагически заломленных бровей и длинных черных волос, обрамляющих узкое бледное лицо, только совсем уж безнадежный дикарь и варвар, отпетый жлоб, бомж подвальный способен связать такого славного печального человека с сумрачной этой азиатской кличкой — «Аятолла».

— Я вижу у вас ремонт? — полувопросительно, полуутвердительно произносит гость, откровенно озираясь.

— Да… Вроде этого… Навожу порядок… — Вадим вспоминает откуда возник беспорядок и вновь чувствует было приступ злобы, но снова встречается глазами с печальным взглядом Хана Автандиловича. И снова злоба испаряется, заменившись ощущением сочувствия и готовностью сопереживать.

СЦЕНА 28/5

Как Сизиф

Наступает короткое молчание. Печальный человек словно бы не знает с чего начать новую страницу разговора и колеблется, внутренне ежась от собственной неуверенности. Вадим почти физически ощущает эти колебания и эту неуверенность.

— Прежде всего, — начинает все-таки Хан Автандилович, — Позвольте мне Вас поздравить. Вы совершили подвиг, который… Да, да, да — не спорьте, пожалуйста: каждый, кто совершает невозможное, совершает подвиг!

Вадим намерения спорить вовсе не имеет и только плечами поводит в том смысле, что: да ладно… чего уж тут… не стоит разговора…

— Но вы совсем не выглядите счастливым, — говорит Хан Автандилович удивленно, — Вы выглядите уставшим.

— Так оно и есть, — соглашается Вадим, поражаясь проницательности гостя, — Я устал как Сизиф.

— Представляю, — говорит Хан Автандилович с готовностью, — Очень хорошо я его себе представляю и думаю, что Сизиф совсем не чувствовал себя счастливым.

СЦЕНА 28/6

Она осуществилась

И снова наступает натянутое молчание. На лице Хана Автандиловича проступает страдание, но он справляется с собою и говорит, словно начиная некую лекцию:

— Тут ведь все дело в том, что в современной России большим начальником может быть избран либо бывший партайгеноссе, либо так называемый крепкий хозяйственник, либо силовик.

— Или криминальный авторитет, — вставляет Вадим не без яду.

— Разумеется, — Хан Автандилович яд предпочитает не замечать, а может быть и в самом деле не замечает, — Просто у нас криминальный авторитет есть некая разновидность силовика: скрытая, тайная, грозная сила… Но я о другом. Я хочу сказать, что исключения возможны, хотя и маловероятны и опасны. Выберут например врача и накачают себе на шею Папу Дока в российском варианте. Представляете себе Папу Дока в российском варианте?