– В воображении, конечно, – докончил Эджворт, поворачивая ко мне свое бронзовое лицо.
– Само собой. У меня вдруг явилась мысль. Кстати, нам представляется превосходный случай расследовать это дело, – сегодня как раз годовщина. Если вы разрешите мне провести ночь в гобеленовой комнате…
– О нет, нет! Ради бога, мистер Деннисон! – взволнованно вскричала сестра баронета.
– Но почему же нет, миссис Гемптон? Я не боюсь привидений.
– Я предпочел бы, – серьезно молвил сэр Джемс, – чтобы мои гости не подвергали себя таким… таким… – Он запнулся, не найдя подходящего слова, и Эджворт поспешил докончить за него:
– Нелепостям. Скажите лучше прямо, что вы боитесь, как бы не лопнул этот ваш романтический мыльный пузырь.
Взор нашего хозяина вспыхнул гневом. Но тотчас же он с улыбкой повернулся ко мне:
– Я согласен, Деннисон, при условии, что вы будете не одни. Возьмите себе товарища – да вот хоть Эджворта; кстати, он уверяет, что не боится ни Бога, ни черта, и фыркает при одном упоминании о привидениях…
– Отлично. По рукам! – воскликнул Эджворт. – Мы будем охотиться за этим привидением вместе, Деннисон, – советую ему остерегаться.
Дамы запротестовали, и Филипп вместе с ними. Но сэр Джемс, уязвленный недоверием Эджворта к фамильным преданиям, поддержал нас обоих, и решено было, что мы проведем эту ночь в гобеленовой комнате.
В тот вечер мы поздно встали из-за стола. Подъехали кой-кто из соседей помещиков, и, когда дамы ушли из столовой, мужчины устроили форменную попойку, в которой больше всех отличался Эджворт, такой же мастер пить, как он был мастер драться и ездить верхом.
Я рискнул напомнить ему о предстоявшем нам, но он, смеясь, ответил мне, что он дрался при Дуро за сохранение для Англии того самого вина, которое теперь мы пьем, и уж, конечно, не пристало ему отказывать себе в награде.
Мы вышли из-за стола и присоединились к дамам уже незадолго до того, как ложиться спать. В половине одиннадцатого наш хозяин сам проводил нас в гобеленовую комнату, наскоро приготовленную для нас.
Яркий огонь был разведен. Перед самым камином стояли круглый стол красного дерева и два покойных больших кресла. На столе стоял серебряный канделябр с четырьмя зажженными свечами и лежала колода карт на случай, если мы пожелаем скоротать время за игрой. На другом столе, в нише возле камина, предупредительный дворецкий поставил поднос с бутылками и стаканами.
Должен сознаться, однако, что, несмотря на все эти утешительные приготовления, мне стало жутко, когда я вошел в эту длинную, низкую комнату. Даже яркий огонь в камине и свет четырех свечей не разгоняли теней, отбрасываемых огромной, под балдахином, кроватью из резного ореха. Комната была обшита частью дубовыми панелями, частью гобеленами, и это придавало ей еще больше мрачности. Высокое окно – через которое восемьдесят лет тому назад влез убийца – было закрыто выцветшими занавесями, и с первого же момента, как я вошел в комнату, я не мог отделаться от ощущения, что за этими занавесями кто-то прячется.