– Какая досада, что они не дали нам больше света! – нервно вырвалось у меня. – Сидеть в темноте немножко жутко, когда подумаешь, что было в этой комнате.
– На кой же черт думать об этом? – Он фыркнул. – Я думал: вы разумный человек и скептик, такой же, как и я. А теперь, я вижу, и вы верите этим бабьим сказкам.
Я молча сдавал карты и с каждой сдачей играл все хуже, не смея сознаться и самому себе, что Эджворт говорит правду. Чем дальше, тем я больше нервничал, играл прескверно, и Эджворт, отлично игравший в экарте, без труда обыграл меня. Окончив партию, я отказался продолжать, и он, снова, позевывая, откинулся на спинку кресла.
– Ну что это за привидение – такое неаккуратное! – жаловался он. – Сколько же еще времени оно заставит себя ждать?
Ответ, во всяком случае, не заставил себя ждать. Не успел он выговорить эти слова, как в окно трижды постучали.
Мы переглянулись. Эджворт слегка изменился в лице; о себе я уж не говорю: я весь похолодел.
– Что это? – шепотом спросил я, и сам звук моего голоса нагнал на меня еще больший страх.
Он встал – рослый, сильный, с молодецкой солдатской выправкой – уже опять спокойный.
– Кто-нибудь шутки шутит – хочет напугать нас. А вот я его самого напугаю.
Он подошел к камину, на котором положил револьвер, взял его и взвел курок. Как раз в этот момент троекратный стук повторился, еще более громкий и настойчивый.
Смущенный Эджворт опустил револьвер и растерянно взглянул на меня. Ветер за окном выл и плакал и гудел в трубе. Неожиданно Эджворт бросился к окну и раздвинул гобеленовые занавеси. Я последовал за ним, хотя сердце мое стучало, казалось мне, уже не в груди, а в горле. Эджворт распахнул окно; позади него были ставни. Только он положил руку на засов, чтобы отодвинуть его, стук повторился снова, в третий раз, быстрый, нетерпеливый. Я схватил его за руку, чтобы удержать; он оттолкнул меня и отодвинул засов. Ставни распахнулись и защелкнулись по бокам окна.
За окном ничего не было, кроме мрака, в котором призрачно вились снежинки. О том, что кто-нибудь, желая подшутить над нами, постучался к нам, не могло быть и речи – это было ясно даже Эджворту. На расстоянии пятидесяти аршин от дома не было даже дерева, с ветви которого можно было дотянуться до окна, а окно было в третьем этаже.
В момент, когда распахнулись ставни, на меня повеяло чьим-то ледяным дыханием, более холодным, казалось мне, чем дыхание ветра. Пламя свеч отклонилось в сторону, воск потек, образовав ложбинки по бокам; занавески у кровати надулись, и я не мог отделаться от ощущения, что, распахнув ставни, мы впустили в комнату что-то невидимое, но страшное.