– Я не верю, – выдохнула ректор.

– Понимаю. А вот копии показаний пострадавших девушек. Они как под копирку совпадают с тем, что рассказали мне Валерия и ее знакомая. Удивительно, правда, когда незнакомые девушки, при этом проживающие в разных странах, одинаково описывают ситуацию. Минимум четыре человека утверждают, что Костров запускал им руки под юбки. Это официальные документы, Алла Васильевна. Все очень легко проверяется. Если хотите, я могу дать вам контакты этих девушек. Сомневаюсь, что они так уж охотно будут откровенничать о делах давно минувших дней, но попытка не пытка. Ну а в белорусской альма-матер вам, наверное, правду расскажут охотнее. Я вас не тороплю, проверьте.

Терешкова отодвинула от себя папку с выражением отвращения на лице.

– Чего вы хотите? – резко спросила она, а потом маска суровой решимости сползла с ее лица. Терешкова неожиданно всхлипнула, ее лицо исказилось, но она удержалась от рыданий. – Господи, это же позорище, если это вылезет в публичную плоскость, нас растерзают. Каждого мужчину будут рассматривать под микроскопом, по малейшему поводу будут проводить проверки, а студенты… Вы представляете, какое это оружие для студентов? Они же всех, уж поверьте мне, всех будут обвинять в домогательствах, лишь бы не учиться! Все как снежный ком покатится! Я столько лет выстраивала этот институт как крепость, чтобы все безупречно, чтобы ничего скандального… И тут под самым носом сидит любитель юных девочек.

– Я понимаю.

– Нет, не понимаете. Я билась за свой институт насмерть, вычистила его от всякого сброда и почти успокоилась. За десять лет тут не случалось ничего серьезного. И теперь эта бомба. Чего вы хотите, капитан Фомин? Что я должна сделать, чтобы все это остановить?

– Вы должны уволить Кострова, – решительно сказал я. – Восстановить Лерку. И тех девчонок, что вылетели из института по вине Кострова, – тоже, если они захотят восстанавливаться.

Терешкова опустила голову и долго молчала.

– Я не могу позволить вашей сестре вернуться сюда победительницей, – холодно сказала она. – Это будет равносильно признанию ее правоты. Валерия станет болтать, поползут слухи, и репутация института будет испорчена. Я не могу на это пойти.

– Да бросьте, – не менее холодно ответил я. – Лерка в этой истории пострадала больше всех, несправедливо ее не вернуть. И она будет молчать, я гарантирую. Это мерзкая история, здесь абсолютно нечем гордиться.

Терешкова встала, подошла к окну и открыла створку. Нашарив на подоконнике сигареты, она закурила и с шумом выпустила воздух.