— Здесь не хватает одной бумаги, — я должен был это сказать, — Права на опекунство Маны.

— А вот это, Акира Кирью… — еле заметно улыбнулась она мне, — … и есть третий вопрос. Вы принесли, что я просила?

— Да.

Инкан, печать, имеющаяся у каждого японца, заменяющая подпись. Присутствует на всех официальных документах, местная достопримечательность и необходимость.

— Хорошо.

…и передо мной оказывается листок бумаги совсем другого рода. Прекрасно известный большинству японцев.

— Серьезно? — вздёргиваю я бровь, — В лав отеле? Сейчас?

— Мне понимать это как сомнение? — она отзеркаливает мой жест.

— Нет. Но тут даже я вынужден подумать о чувствах Маны.

— Я уже компенсировала ей возможное расстройство. Дыней.

— Не думаю, что этого хватит.

— Давай закончим с бумагами, затем подождешь на улице. Думаю, я смогу убедить дочь… в необходимости данного шага.

— … хорошо, — помедлив, я потянулся инканом к лежащей передо мной бумаге, но рука, внезапно, оказалась перехвачена прохладной женской ладонью.

— Акира? — чуть хрипло спросила Шираиши Айка, — Что будет с Ирис Плаксой?

— Я её казню, — ответ вырвался незамедлительно.

Считаю себя рациональным и прагматичным человеком, умеющим сдерживать чувства, но сидящая передо мной женщина, человек, чей мир, убеждения и усилия теперь должны быть перемолоты в угоду национальным интересам, умела чувствовать глубже. Каким-то образом Айка понимала, что я, в своё время, с трудом удержался от того, чтобы не ликвидировать главу сукебан. Что я чувствую по отношению к этой одноглазой женщине ярость и брезгливость… которым теперь дали повод.

Она это поняла.

— Сделай это… с пользой, — попросила меня собеседница.

— Приложу все усилия, — кивнул я.

Видимо, чувства придётся отложить. Шираиши права.

Ждать около лав отеля мне пришлось около восьми часов. Причем, какое-то время я ждал уже не один, подъехавшая знакомая машина и вышедший из неё знакомый же японец, закуривший сигарету, присоединились к этому бдению, закончившемуся появлением матери и дочери. Жесткой, прямой, равнодушной Шираиши Айке и подавленной, осунувшейся, явно плакавшей ранее, Мане.

— Забирай эту хнычущую слабачку, Акира, и уходите прочь, с глаз моих, — почти проскрежетала Айка, — Видеть вас обоих более я не желаю. Всё понятно?

— Да. Прощайте, — кивнул я и, крепко взяв под руку несопротивляющуюся Ману, повёл её прочь. Почти потащил.

Быстро. Как можно быстрее.

У всех есть предел прочности.

///

В зеркало заднего вида она успела увидеть, как парень, уводящий её дочь в новую жизнь, грубо схватил Ману за шею, заводя за угол. Скорее всего, сейчас он также грубо прижимает её к своей груди, шепча угрозы на ухо жестким, металлическим тоном. Он приказывает ей успокоиться, перестать его раздражать, не позорить на людях. Сразу же после этого выговора она станет как шелковой, возможно, будет даже улыбаться… пока они не придут домой.